Продолжение. Начало см.: Сергей Спирихин, Юрий Матвеев. Пленка раздвоенного сознания (1).

Сидящие на газовой плите

5

Можно задаться вопросом: где это только художник берет свои экзотические сюжеты? Где их подглядывает? На языке фотографии это называется "ходить на охоту". Вооруженный до зубов охотник всегда опасен: даже в совершенно обыденной (на наш взгляд) повседневности он может так повернуть ракурс, что (казалось бы) ничего не было, а – бабац! – и откуда-то вдруг все есть!

Эта волшебная тайна называется «фотогеничностью мира» или «фотогеникой», имманентно присущей вещам реальности, но проявляющейся лишь благодаря наводке объектива – искусственному фокусированию на объекте и вырыванию его из смыслового потока неразличенности озаботившейся самой собой повседневности.

Вот возьмем матвеевских «Сидящих на газовой плите». Фотогеника здесь – 100 процентов.

И это при нарочитом антиэстетизме, неглянцевитости, так сказать, непрезентабельности и неизглаголенности заглавных героев абсурдной пьесы на абсурдный житейский сюжет.

Двое алкоголиков волокут свои последние пожитки на торговище – на ярмарку униженных и оскорбленных. Устали и остановились перекурить. И между ними происходит следующий разговор.

– Вот возьмем тот же Газпром: у них небоскребы уже скребут солнце, а наши газы отарами гонят на Запад!

– Ах, ты, едрена кочерыжка!

– А Роберт Рождественский – замерзай?

– Ну, тварюги, что творят!

– Ты, Валентина Терешкова, конфетки-то взяла?

– Тебе ананасика или лимонную?

– А что это, подруга ты моей жизни, они у тебя все в муравьях?

– Так это Ленки Камбуровой. У них мураши уже и в постели спят.

– Я вот что думаю: если на уакционе сегодня плитка не сработает, давай поженимся.

– Здравствуйте жопа новый год. Ты меня сейчас покраснеешь.

– Да. Вознесенские говорят, там сейчас хорошие подъемные дают. Десять тысяч. Это если в обыкновенном. А если в белом платье – как хоронят японцев – двадцать пять.

– Так Роберт ты Рождественский, сейчас платье 100 тысяч стоит.

– Ну, не хочешь, как хочешь. Да мы и так с тобой в прошлом году женаты. Давай – за счастье, за детей, чтобы не были цыганами.

– За Василия, земля ему... Ты только не оборачивайся: сейчас в нас выстрелят... а я, блондинка, забыла сказать «гляжу в озера синие».

 

Челночницы

07V646-Correction

Название, как всегда у Юрия Матвеева, неоднозначно и может обмануть. Но это – действительно две челночницы во всех обоих смыслах.

Смысл первый: это знаменитые подруги-челночницы с ивановского ордена Ленина Камвольного комбината. Когда-то они работали челночницами по челночному методу и добивались высоких результатов: их челноки никогда не стояли без дела: как неутомимые Парки они пряли судьбоносную пряжу, не обрывая нить ни на секунду. 12 часов – Зоя Демьянова, 12 часов – Демьянка Кривомост! Пряжа под их пальцами шла шелковая, как у двух демонов, как у двух Врубелей. Конечно, их труд оплачивался золотым двойным рублем.

Прошли годы и девушки превратились в мастериц.

Но тут – развал!

Всё: честная работа кончилась.

Новая  капиталистическая формация призывает подруг по новой: теперь они – «челночницы», но со спекулятивным частнособственническим оттенком: они – «челноки» с квадратными синтетическими сумками в мелкую клеточку. Циркулируют по области в поисках товара. Камвольный комбинат по праву знакомства снабжает своих старых добрых Демьянок легкой промышленностью: полотенцами, бельем, аксессуарами.

Это внешняя канва сюжета. (Пишем для слабовидящих, чтобы никого не обидеть.)

Но есть внутренний строй, метафизический.

Это странное бытие фотографии... Как изображение  фотография относится к вневременному искусству – в отличии от музыкального произведения. (Напомним, что Ю. Матвеев закончил в свое время музыкальный техникум и в домашних условиях любит импровизировать на фоно). Но изображение – феноменологически – тоже существует во времени. Пока мы разглядываем картину – время идет! Мы как бы старимся вместе с процессом разглядывания, стареем – и вместе с нашим старением – стареет и представленная вещь. Она как будто бы желтеет, пожухает под нашим блуждающим взором. Вы замечали: когда глаз насытился – все: фотография для нас как бы устарела. Умерла! Мы больше не способны получать от нее информацию. Наши способности к насыщению смыслами – исчерпаны. И карточка кладется обратно в альбом – до новой встречи. В этом мимолетность и трагичность фотоискусства: это мотыльки пыльцы!

– Да, но что же в этом смешного? В чем юмор «Челночниц» как произведения воли видения и свободы выбора? Что имел в виду художник-сталкер, знакомя нас с репортажем с провинциального майдана?

– А на чем держится удовольствие от комедии? В чем ее комедийность? На несоответствии ожидаемого и предьявленного комедиографом. Так вот. Мы-то думали, раз это рынок (майдан), то торговля в самом разгаре – ан нет, никакой бойкой торговлей на этом рыбацком рынке не пахнет. Наоборот, чувствуется в воздухе, что все напрасно! Отсюда – смех. Смехотворная культура по Бахтину – когда «верх» переворачивается и смешивается с «низом». «Смех» - от этого «смешивания»: «смешивать – смешить» по Далю. На снимке этот «сакральный низ» челночницы предъявлен очень выпукло, причем это не просто «низ», а еще низ, «снятый сзади» и продублированный «верхом» второго «челнока», снятого спереди, который все равно читается как слитое с землей природное начало. Подлинным же «божественным верхом» выступает в этой музыкальной пьесе манекен, благородные черты которого вырисовываются неподалеку. Смысловая перегруженность левой части контрастирует с относительной пустотностью правой, где царит вселенская печаль... Как говорили французские энциклопедисты, «здесь от великого до смешного лишь один дифферанс!»

Ну, и многое здесь держится на эротической сновиденческой составляющей, чем всегда так богаты работы Юры Матвеева...

 

Чужой

IMG_9456

Uncheimlichkeit – не родной, страшный, ужасный, чужой.

«Отчего же наш страх усиливается при виде этого Нечто – вторжения некоего чрезмерно огромного Реального оттуда, где мы считали, ничего нет? Быть может, это ощущение “Нечто (факт реального) вместо Ничего” в основе своей проистекает из метафизического вопроса: “Разве может нечто возникать из ничего?”»... (из Славоя Жижека )

Один из особенно непонятных снимков Ю.М.

Хотя все отчетливо видно (даже присутствует гипертрофия изображения – избыточный монохроматизм, локализация главного темного пятна на первом плане) – так что нельзя не заметить, что «человек в темном плаще и шляпе направляется в подъезд жилого дома».

Но что это за человек – и – человек ли?

Семантическое поле (открытые настежь двери, шляпа, сутуловатая спина) вопиюще указывают, что это – Чужой.

Если бы дверь была закрыта, то еще был бы шанс распознать в этой фигуре «нашего», так как у него – с логической необходимостью – следовательно, есть в кармане ключ!

Хорошо. Это не «наш». Но, может быть это все-таки – Другой?

Нет. Другой у нас конституируется тем, что с Другим возможна коммуникация через Я – Ты. Здесь же никакая коммуникация невозможна: Чужой к нам повернут спиной, его лицо не читается, у него, собственно, нет Лица как такового, никакое Ты никогда не сможет заставить Его обернуться к нам на наш зов.

Но, если невозможно обращение через «Ты», возможно, возможно обращение через Вы?

Попробуем... Зададим простейший вопрос:

– Вы куда?

Безрезультатно. Чужой остается Чужим – ему чужды наши вопрошания.

На вопрос «куда?» – мы не получаем ответа.

Но мы все же распознали его? Как это удалось?

Не является ли Чужой все-таки в какой-то мере нам Знакомым? Видимо, что-то есть такое в нас самих, что всегда безошибочно разоблачает Чужого. Идентифицирует с некой матрицей и – мгновенно узнает. Это узнавание не может произойти без того, чтобы мы сами в некотором смысле не являлись бы Чужими.

Мы сами чужды себе в этом чуждом мире!

Вот в чем очумелось Бытия.

Это «внутреннее Иное, Бездомное, Неродное, Бесприютное и Страшное в нас», вышедшее наружу и объявившееся в свету объективности – ужасает наше Своё детским ужасом, как от вошедшего в открытую дверь чужого дяди.

Так что вполне возможно, это «внутренний слепок» с самого художника – когда, например, разочарованный в самом себе, он переживает «творческую депрессию», пытаясь изгнать из внутреннего пространства «червяка сомнения», своё темное «второе я» - это «суперэго», взыскующее в своей ненасытной гордыне сверхчеловеческого совершенства, этого «праотца всех человеческих трагедий». И получается, что это «всего лишь» материализация наших самых глубинных травматических фантазий...

Ну, вот: опять нагнали страху.

И тут, в заключение, как говорится, «исходя из вышесказанного», можно смело усомниться:

– Да, полно! Уж такой ли он – Чужой?

Ведь История умалчивает о втором дубле, сделанном спустя несколько секунд: сейчас из этого подъезда выбежит с десяток точно таких же Чужих – в точно такой же новогодней униформе, придуманной для «посмешить детей» нашим великолепным Мюдашкиным -

И этот припозднившийся Дед Мороз окажется своим среди своих.

 

Продолжение см.: Пленка раздвоенного сознания (3).