Завтра, 23 февраля, в кинотеатре «Аврора» покажут «Девушку моей мечты» - самый известный мюзикл с главной звездой Третьего Рейха Марикой Рёкк.

марика рекк в ф. девушка моей мечты 1944-а Марика Рёкк в фильме "Девушка моей мечты". 1944.

Наверняка это все проделки хитрого Штирлица — самый ненавистный ему фильм с самой нелюбимой его актрисой в главной роли показывают в такой важный для разведчика Исаева день, когда он позволял себе печь картошку в камине и петь про степь широкую. Хотя привязывать нынешний показ к особому статусу Рёкк для отечественного кино (да и для музыки наверняка) не стоит — есть поводы поважнее — статус-таки имеет место. Согласитесь, была бы ерунда, если бы полковник Исаев дожидался своего связного, просматривая раз за разом «Сердце боксера» или «Человека, который был Шерлоком Холмсом». А вот Рёкк — это зрителю Центрального Телевидения понятно, это да.

Как будто с определенного момента — даже очень определенного, с конца Второй Мировой – Марики Рёкк стало двое. Одна осталась жить в Австрии, снималась в лентах, не имевших уже особой популярности, выступала на сцене и благополучно умерла ровнехонько десять лет назад в окрестностях Вены. Другая отделилась от тела стареющей звезды и эмигрировала в СССР, где получила звание народной артистки, орден Ленина и квартиру в высотке на Котельнической. Гурченко и не скрывала, что с нее, Марики Рёкк, аккуратно списала все свои интонации и пританцовывания из «Карнавальной ночи». Да и вообще мало чей кинообраз оказался настолько значимым для советского кино оттепели (да и для позднейшей стилизации под него – «пабабабабабабабабам — а это от-тепель»). Движения, приглушенный и одновременно пестроватый цвет, музыкальные темы — все эти компоненты родом из фильмографии Рёкк. Даже не цитаты и не копирования — стиль, образ целиком берется и переносится из Берлина 1940 года в Москву 1956-го или 1958-го.

марика рекк в фильме Кора Терри 1940 Марика Рёкк в фильме "Кора Терри". 1940.

Причина этой значимости и непрекращающихся гастролей образа из картины в картину простая: ленты с Рёкк попадали в СССР как «трофейное кино» и оказались в итоге самым ярким (во всех смыслах) явлением в этом потоке. Как и все фильмы этой череды — дикого качества, далеко не всегда легальные копии, вывезенные с захваченного хранилища студии «Бабельсберг», – «Девушка моей мечты» была глотком свободы, окном в другой мир, вообще-то предназначенным для одного общества, но оказавшимся вполне пригодным и для другого. Мюзиклы с Рёкк — наверное, самое яркое доказательство родства любого тоталитарного строя. Выход, возможность сбежать — одна.

Понятно, что фильмография Рёкк попала в СССР фактически случайно: ну, что еще везти с «Бабельсберга». Из картинок — Рубенса, из инструментов — аккордеон, из фильмов — вот мюзиклы. Дуб — дерево, роза — цветок, Марика Рёкк — кино. Но были же и американские картины — по той же линии в кинотеатры попали и «Серенада солнечной долины», и даже что-то из фильмографии королей степа. Но все это оказалось на втором плане (хотя оркестру Глена Миллера, кажется, трофейный кинопрокат до сих пор обеспечивает аншлаги в БКЗ). Почему? «Серенада» и все эти радости с Фредом Астером черно-белые, а «Девушка» цветная – в этом что ли причина? Кстати, в качестве трофеев в монохромной гамме приезжали даже цветные ленты. Может быть, хотелось послевоенному голодному поколению цвета, и немецкие мюзиклы были единственным его источником. До появления идеологизированного «Падения Берлина» разве что.

марика рекк и вольфганг лукаши в девушке моей мечты 1944 Марика Рёкк и Вольфганг Лукаши в фильме "Девушка моей мечты". 1944.

Вот уж чего-чего, а идеологии в «Девушке моей мечты», как и во всей фильмографии Рёкк, не было и в помине. Если Шпеер, Риффеншталь и Руттман создавали большой стиль в архитектуре и кино, то у Рёкк была принципиально иная функция. Связывать ее с нацизмом хотя бы и на уровне эстетики — все равно что бухтеть, что Цой «такую страну развалил». Никакой идеологии в её лентах нет, даже в декорациях этих мюзиклов не уловить «большого стиля». Это кино камерное, миролюбивое и легкомысленное. Даже официальных наград нацисты ей не выдавали — из всех орденов и премий за это время она получила только одну, и та была венгерской, вроде как «великой дочери нашего народа». Рёкк тихо занималась своим делом в жутком мире. И дело это было востребовано как никакое другое.

Конечно, в связи с неучастием в грязных идеологических делах хочется видеть Рёкк эдакой Биргитт фон Хаммерсмарк из «Бесславных ублюдков», красоткой-заговорщицей с револьвером под чулком. И вроде даже любят публиковать какие-нибудь мемуары разведчиков, где рассказывают, как приму немецкого кино завербовали и как она добывала у Геббельса «сведения чрезвычайной важности». Ну, даже если это так — что с того? Вот кабы они Марику подменили на Любовь Орлову (как раз идеологизированную мадам, и очень) — был бы номер, а так — тьфу.

Рёкк занималась подрывной работой принципиально иного рода. Её функция — не «поставлять сведения», а служить окном в мир. Каждый ее фильм — короткая передышка между партийными постановлениями, выступлениями вождей по радио и прочей серой скукой. И в этом смысле актриса ее не меняла никогда. Каждая её лента наполнена легким абсурдом, бессмысленным весельем. Все это — сон золотой, прекрасный, спокойный мир без врагов и классов.

Рёкк протаскивала в тоталитарнейшее из тоталитарных государств то, чего в закрытом, герметичном германском обществе эпохи нацизма быть не могло. Не только по духу — и по форме. Например, запрещенный свинг — за прослушивание пластинок можно было загреметь в гестапо. Другого, кроме как в исполнении Марики, там просто не было, разве что трогательные оркестровые ремейки «Йозефа-Йозефа» (того, который у нас зовется «с добрым утром, тетя Хая») – в нем пели вместо оригинального текста «Sie will nicht blümen und nicht chocoladen». Да даже «Девушка моей мечты» – как бы ни бесила она штандартенфюрера — не воплощение эпохи, а альтернатива ей, луч света в темном царстве. Кинотеатр тоталитарного государства — маленькая и единственная возможность сбежать («я в домике»). Про то, что такой угол в нацистской Германии вообще существовал, до поры до времени вообще не говорилось. То, что там была контркультура — со свингом, танцами — стало известно только с выходом  удивительных сборников подпольного нацистского джаза и отличной книжки Олега Нестерова «Юбка», к которой диск с этими танцами прилагался.

Рёкк была не единственной в этом приюте беглецов — сценарий к главному проекту нацистского кино «Мюнхгаузен» писал главный комик Веймарской республики Эрик Кестнер, которому было запрещено работать в Германии. Были, наконец, еще комедии с Хайнцом Рюманом и Гансом Альберсом.

Но картины эти все-таки были хоть и чуть-чуть, но политизированными (была среди них, например, одна про жуликов, притворяющихся Шерлоком Холмсом и доктором Уотсоном). Рёкк же в этом смысле была чиста. В ее лентах даже примет времени — с гулькин нос. Ни единой свастики, ни одного орла. Вот и действие «Девушки» развивается не в Берлине и вообще не в городе, а в тихом горном селении. Где-то там, далеко, где нет никаких проверок документов и где, заслышав что-то по ритму мало напоминающее тяжеловесный тирольский вальсок, не бегут стучать на поклонников вражеских мелодий.

Свою функцию Рёкк не поменяла и переехав в виде трофейных пленок в СССР. Один тоталитарный строй с жестким стилем и культом брутальности рухнул, другой снова начал дубеть, прежде чем наступила оттепель. А актриса как супермен – «всегда была там, где была нужна», и её явление в СССР конца сороковых, лишенном контркультуры и альтернативы, предсказуемо. По большому счету, именно здесь началась ее настоящая жизнь. Пока Рёкк подлинная понемногу возвращалась к жизни и пыталась снова начать выступать и сниматься в изменившихся обстоятельствах, советский зритель дурел от фантастической свободы этих танцев, этого экранного сюра. При этом, естественно, новые её ленты с характерными названиями вроде «Ночью в «Зеленом какаду» и «Сегодня мы идем шляться» до советского экрана не доходили. Не только потому, что до Бабельсберга теперь было сильно дальше добираться — он был в Западной Германии. Фильмы Рёкк пятидесятых были сняты уже не для запуганного тоталитарного общества. Это была психотерапия, кино эпохи второго рождения страны. Так что на отечественном экране этим лентам по логике следовало появиться в девяностые.

Образец единственного свободного искусства в несвободном мире, Рёкк вроде как ушла в прошлое. Осталась символом легкого и ненавязчивого диссидентства и свободомыслия, документом жуткого времени, в котором все-таки было место счастью и танцам. Уже нет ни того, ни другого замкнутого мира, замка темных сил. Рёкк счастливо закончила свою карьеру в статусе звезды оперетты, такой Татьяны Шмыги, только с капиталистическим обаянием. Ее пленки снова лежат в архиве — правда не в Бабельсберге, а прямо в центре Берлина, в Синематеке. Если кто знает топографию города — очень символичное место, в квартале от «Чекпоинт Чарли» с одной стороны и разрушенных подвалов Гестапо — с другой. Но я почти уверен, что если покопаться, уточнить, навести справки — наверняка Марика Рёкк теперь имеет прописку в Пхеньяне и ночами местные жители смотрят, как фройляйн бьет чечетку.

Марика Рёкк. Марика Рёкк.