«Трудно быть Богом». Режиссер Алексей Герман. Сценарий: Алексей Герман, Светлана Кармалита, Аркадий Стругацкий, Борис Стругацкий. В ролях: Леонид Ярмольник, Юрий Цурило, Наталья Мотева, Александр Чутко, Евгений Герчаков, Александр Ильин, Петр Меркурьев, Олег Ботин, Константин Быков, Юрий Думчев. Россия, 2013.

8735366_original

Существует определенная категория произведений великих писателей – как правило, из числа поздних, – которые не только ничего не добавляют к величию своих создателей (это было бы еще полбеды), но, хуже того, что-то от него отнимают, отбрасывая тень на их предыдущие и действительно выдающиеся произведения. Особый язык, созданный такими писателями из материала языка общеупотребительного, превращается в этих книгах в отработанный риторический конструкт, в набор клише, которые могут пускаться в оборот по любому поводу – т.е. в собственную противоположность. Набоков, великий борец с пошлостью, в «Аде» сам незаметным для себя образом в нее впадает. Глубина и высокий пафос романов Фолкнера оборачиваются ложной многозначительностью и патетикой в «Реквиеме по монахине» и «Осквернителе праха». Живущий своей жизнью язык Саши Соколова сводится к довольно банальной игре слов в его эссе. Самое ужасное, что эти тексты внешне, «по стилю» очень похожи на своих предшественников.

Механизм, лежащий в основе этого феномена, мало отличается от механизма пародии - и нет пародии злее, чем самопародия. Чем более невольный характер имеют такие саморазоблачения, тем они неотразимей. Дело не в том, что здесь выхолащивается значение того или иного приема – скорее уж наоборот: значение окончательно затвердевает, становится определенным и однозначным. Надо добиться такого-то эффекта – достаем из инструментального ящика языка нужный ключ и действуем согласно инструкции.

Боюсь, «Трудно быть Богом» – произведение примерно такого типа. После него можно говорить о «стиле» германовского кинематографа. То есть можно было и раньше: но раньше этот «стиль» был неотделим от конкретного воплощения. Теперь же он выпал в осадок, кристаллизовался. Весь этот визуальный шум, предметы и персонажи, лезущие в кадр «когда не положено» – все, что раньше создавало ощущение особой густой реальности, засасывающей зрителя, превратилось в набор риторических «приемов».

В своей значительной части риторика эта обозначает «грубую материальность» мира и человека – грязь по колено, бесконечные плевки, сморкания, обнюхивания, хватания за нос, вываливающиеся внутренности и прочие «физиологизмы», которые, однако, в своей неэкономной избыточности и навязчивости так и остаются фигурами кинематографической речи, абстракциями, всеми силами пытающимися выдать себя за нечто противоположное. За риторическими деревьями не видно леса. И под «лесом» я имею в виду вовсе не какую-то общую идею или философию, а как раз нечто весьма конкретное – то, что обычно именуется трудноопределимым понятием «образ».

В свое время Эйзенштейн, пытаясь примирить это понятие со своей теорией монтажа (т.е. технологическим, «материалистическим» подходом к произведению искусства), предложил довольно остроумный синтез: образ, по его словам, есть не что иное как безошибочный монтаж, раскрывающий «тему», – выбор нескольких компонентов из потенциального неопределенно широкого множества вещей, относящихся к сюжету. Если спроецировать эту мысль на фильмы Алексея Германа, то можно сказать, что он этим искусством владел в совершенстве. Многие моменты «Лапшина» и «Хрусталева» - иной раз совершенно, казалось бы, незначительные - навсегда врезаются в память именно благодаря своей «образности», как ни избито звучит это выражение.

В отсутствие же образа его роль берет на себя пресловутая Большая Идея. «Трудно быть Богом» – произведение, как говорится, «философское» (вдаваться в эту философию у меня желания нет), что отнюдь не является его достоинством.

Опять же трудно удержаться от сравнения: предыдущие фильмы Германа оставляли у зрителя особое чувство органической реальности увиденного. Чувство, что Лапшин, Ханин, Кленский и другие – это не просто сыгранные актерами «роли», но что они существуют в некой реальности, отнюдь не сводимой к серии картинок на экране – реальности многомерной и большей своей частью скрытой от наших глаз. Реальность «Трудно быть Богом», при всей своей кажущейся вязкости, переполненности вещами, людьми, звуками, жестами, событиями, остается картонной: в нее не веришь ни секунды и не особенно ей сопереживаешь. Когда в «Хрусталеве» урки насиловали главного героя – в этом была какая-то запредельная жуть. Но ряды висельников в «Трудно быть Богом» отдают гиньолем, что было бы, возможно, неплохо, будь он скрашен юмором и самоиронией. Но он, увы, абсолютно серьезен. Невольно напрашивается знаменитое: «Он пугает, а мне не страшно».