19 февраля исполнилось 20 лет со дня смерти Дерека Джармена — самого радикального британского режиссера, а также художника, поэта и садовника. По сообщению газеты Guardian в Лондоне как раз накануне памятной даты был обнаружен его ранее неизвестный полнометражный фильм Will You Dance With Me?, который обещают показать в марте в Британском Киноинституте.

derek-jarman Дерек Джармен

Найденный фильм — из того блока, которые Джармен начал делать, когда был уже болен, вроде «Светлячка». Доставал отснятые за долгие годы, проведенные с камерой в руках, материалы с антресолей и складывал из них хитрые букеты. Здесь, правда, букет несколько однотонный — Джармен купил новенький Olimpus и решил его таким образом проверить. Отправился в гей-клуб и там снимал все, что видел. Так что не стоит свеженайденную картину относить к потерянным шедеврам — это привет из далекого прошлого, один из набросков или этюдов, затерявшихся в гуще творческого наследия.

Затеряться в этом сумрачном лесу нетрудно — Джармен останется в истории и как многостаночник, отметившийся в массе дисциплин и манер, и как рекордсмен. За 10 с небольшим лет — 13 только полнометражных работ плюс несметное число клипов, короткого метра, чистых картинок, наконец, вовсе не умещающихся ни во временные, ни в эстетические форматы произведений. Как всегда бывает с такими масштабными фигурами, его многочисленные регалии и профессиональные определения не дробятся, а сливаются в единый поток: художникрежиссерсадовникпоэтобщественныйдеятель. Можно выхватить какой-то один отрезок — вспомнить три премии «Тедди», тот факт, что он не скрывал своего заболевания СПИДом, и обозначить его как важную фигуру в деле борьбы за права геев. Так, в общем, обычно и делают. Но объем и значительность Джармену придает именно монолитность каждого его действия по отдельности и всей его деятельности вообще. Каминг-аутами становились фильмы, предметом искусства — сад, теперь музеефицированный, стихи читали персонажи на экране, каждый кадр — картинка, а каждое стихотворение — сценарий.

derek_jarmans_garden Сад Дерека Джармена

Дневник для этого персонажа — не dear diary, тихий собеседник и слушатель, а именно формат произведения искусства. Что снятые на пленку, что записанные — они были предназначены для наших глаз. И что это? Литература? Руководство по уходу за садом камней? Сценарий? Фильм? Сокрушительной силы документ борьбы ВИЧ-инфицированного за жизнь? Такой же силы борьба гея за свои права? Все вместе и ничего, конечно. Просто текст, просто картинки, просто фильм, в конце концов. Совершенный по форме, отточенный и гладкий, как те самые камушки, которыми усеян сад Джармена в графстве Кент.

Не зря же каждое второе сочинение про Джармена принято озаглавливать «Жизнь как искусство». И хотя картинки его в галерее Тейт не висят — он, конечно, именно художник. Даже в колледже победил на конкурсе живописи и графики среди любителей. Там же среди профессионалов на пьедестале расположился Дэвид Хокни. Но важнее этого юношеского кубка то, что именно Джармен стройному миру кино сделал необходимую прививку изобразительного искусства. Не графики или живописи, как авангардисты 1920-х годов. А тех постулатов, которые галереи и музеи выработали, пока неореалисты, нововолнисты и молодые рассерженные жили, запершись в кинотеатре или нарезая круги вокруг павильонов студии «Чинечитта».

last_of_england_1988 «На Англию прощальный взгляд» (1988)

Он ввел в обиход кино кое-какие важные понятия современного искусства, которых архаики боялись как черт ладана и считали, что это все от лукавого. Что каждый фильм — проект, а значит имеет завершенность и окончательность. Что снятое на камеру уже само по себе является предметом искусства. И если в четко артикулированном виде эти все утверждения все еще вызывают яростные вопли — то по языку они уже давно в кино живут. Оно их впитало, чтобы выжить. Потому что постулаты — не бредни галеристов и критиков, а вполне органичные правила существования предмета искусства в современном мире — иначе он (предмет) зачахнет и превратится в собственное надгробие.

Тут то же, что с дневниками — Джармен, как царь Мидас, превращал все, к чему прикасался, в фильм. Любовников, прогулки, увлечения, прочитанные книжки. Даже болезнь в итоге оказалась картиной, когда в 1994 году уже ослепший, тяжело больной Джармен снял Blue — потерявший зрение режиссер лишил визуального ряда и свое кино, оставив только истошно-синий экран и море, океан звуков.

blue Blue (1993)

Куда больше, чем эта всеохватность жизни как искусства впечатляет то, как удивительно Джармен умел своим дарованием пользоваться. Он не существовал в герметичном пространстве «кинематографа большого артиста» (с ударением на первый слог). Его странным образом привлекали и самые неблагодарные форматы. Тесные, лишенные пространства для маневра. Биография, фильм-опера, экранизация Шекспира, наконец. Это, конечно, особенность и прелесть Британии — то, что там самые кондовые (теле)жанры оказываются местом для эксперимента с языком. Но даже в рамках такой своеобразной традиции случай Джармена специфический: ниспровергатель на стройке, авангардист в пространстве архаики. Это сочетание дает самый неожиданный результат в любом случае. Переворачивает с ног на голову, смещает акценты. «Буря» у него превращается в панковский спектакль про жизнь выродков и анархию, «Солдатский реквием» по Бриттену становится легендой о насилии вообще. Даже «Караваджо» — уж на что сдача позиций в сторону «культового кино» — не жизнеописание проклятого поэта, а снова исповедь, дневник, снятый режиссером по следам свежепоставленного смертельного диагноза.

caravaggio-1986 «Караваджо» (1986)

Джармен со своим радикальным синтетизмом появился ровно тогда, когда был необходим — в тэтчеровской Британии, когда европейское кино находилось в периоде наибольшего замыкания на себе, на фигурах и фигурках собственных священных божеств. И новый фильм обнаружили вовремя. Сейчас как раз очень хорошо понятно, какую он роль сыграл в истории кино — насколько он изменил ее (историю), да и его (кино). Он оказался фигурой примирения подпольного, злого кино, снятого на Super8, с мейнстримом (ставшим условным во многом благодаря таким же аутсайдерам). Нет, сюжетно ни одной позиции не сдал: «Прощальный взгляд» и «Юбилей» оставались жестким панковским кино, совершенно неприемлемым в патриархальном обществе. Тем, что за океаном определили как «кинематограф трансгрессии». Только тамошние Ричард Керн и Ник Зедд не пошли дальше грязного изображения — и шагнули в смежные территории, вроде глянцевой фотографии, массово эмигрировали в редакцию журнала Vice. Джармен же конфликт «худшего с худшим», войну свиней со скорпионами, лозунг The Bad Can Be Best If The Bad Is All You've Got довел до визуального совершенства. Слил эти две смежные области воедино — так, как сливал вообще всё со всем. Но так, что до сих пор не разъединить.

jubilee «Юбилей» (1977)

Естественно, не он один преодолевал дремучесть — Йонас Мекас снимал и снимает в свои двести с чем-то лет дневники. Но мекасовский каталог вещей и действий хуже встраивается в сумрачный чердак кинематографа просто по языку, его не будешь показывать в кинотеатре. А «Светлячок» вполне универсален, да и новый фильм из той же оперы покажут впервые именно в кинозале, на большом экране. Джармен адаптировал аутсайдеров к миру — в этом его главная заслуга.

Его как художника по праву рождения интересовала не позиция и не выяснения отношений с обществом, а чистая форма. И он выжал из грязного мира без будущего и панковской эстетики максимум цвета, света и глубины. А еще определил высоту планки работы с дешевой камерой. И не только — напрочь отменил снобизм по отношению к ней. Те перемены, которые произошли уже в нулевые, с приходом цифры, с полным и окончательным упрощением процесса съемки — по сути двинулись джарменовским путем. Это его работа с пространством кадра, его глубиной, с цветом. Это с него начинается приход в кинематограф массы рисовальщиков — светописью или карандашом: в диапазоне от Сэм Тейлор-Вуд до Стива Маккуина. Когда-то многостаночник Джармен заглянул в темный, замкнутый на себе и своих авторитетах мир кино — темный зал, заполненный сектантами, бубнящими свои мантры: «нет режиссера без студии, и продюсер пророк ее», «пленка, теплота, глубина», «автор — вот кто самый главный». И благодаря этому факту сейчас кинозал проветрен, мантры еще слышны, но как-то тише (не мешают смотреть), и до сих пор имеет смысл туда заглянуть.