«Ю» (Ольга Мухина). Режиссер-постановщик Лев Эренбург. Художник Валерий Полуновский. Художник по костюмам Вера Курицина. В спектакле заняты: Ольга Альбанова, Александр Белоусов, Андрей Бодренков, Евгений Карпов, Татьяна Колганова, Мария Семенова, Татьяна Рябоконь, Кирилл Семин, Вадим Сквирский, Вера Тран, Сергей Уманов, Хельга Филиппова, Константин Шелестун,  Даниил Шигапов. Санкт-Петербург, театр-студия «Небольшой драматический театр».

IMG_8907 Фото: Ирина Тимофеева.

Новый спектакль Льва Эренбурга в Небольшом драматическом театре поставлен по пьесе «Ю», написанной Ольгой Мухиной в 1996 году. Время действия – неопределенное, место действия – Москва. Сюжет этой словно сплетенной из воздуха пьесы едва просматривается сквозь абсурдные диалоги персонажей, будто застрявших в некоей вневременной поэтической действительности. Сценическая версия Эренбурга кажется сиквелом его же «Трех сестер»: мечта девушек – «В Москву! В Москву!» – сбылась. В остроумной сценографии Валерия Полуновского Москва явлена в виде штанкетов с плоскими фигурками – троллейбусами и памятниками, а еще – кремлевскими башнями в глубине сцены, на которых иногда ярко вспыхивают звезды. Основная же перекладина занята более близкими к реальности предметами – велосипедом, верхней одеждой, унитазный стульчаком. Потому что истинное место действия – это коммунальная квартира, точнее ее центр - кухня. Слева – плита, справа – ванна за шторкой, в центре – стол со стульями. Хлопают двери, бегают люди, раздается характерный звук сливаемой в уборной воды. Куда еще могли попасть чудаковатые Ирина, Маша, Ольга из последнего спектакля НДТ? Так и живут они – под другими, правда, именами – в той же разнузданности страстей, пьянстве, нищете и страданиях, которые сами себе приносят и без которых жизнь – не жизнь. Помнится, Вершинин предупреждал сестер: «Так же и вы не будете замечать Москвы, когда будете жить в ней»…

В самом финале спектакля «Ю» все персонажи – живые и мертвые – приходят разбирать ёлку. Чтобы освободить руки, Елизавета Сергеевна – Ольга Альбанова вешает электрическую гирлянду себе на шею, а потом садится и опускает ноги в освободившийся от елки таз. Красота этих движений – в их обыденности, в принадлежности именно нашему, во многих мелочах за десятилетия не изменившемуся, быту. Провод с разноцветными лампочками тут же замыкает, и тело женщины начинает содрогаться в конвульсиях. Пытаясь помочь, ее хватает за руку вбежавший на сцену Барсуков – Кирилл Сёмин, но, конечно, сам становиться жертвой электрической стихии. Далее все актеры по очереди соединяются в одну трясущуюся и извивающуюся от бегущего по ней тока цепочку. Эту сцену можно смело назвать эмблемой, квинтэссенцией всей постановки.

Фото: Ирина Тимофеева. Фото: Ирина Тимофеева.

Немногочисленные реплики в спектакле звучат еще более абсурдно, чем в пьесе. Но не потому, что они подчиняются поэтической логике, как у драматурга, а потому что между ними придуманы целые эпизоды – цепочки физических действий, звенья которой логичны по отдельности, но становятся фантасмагорией при нанизывании «встык». Этюды, придуманные замечательными актерами НДТ (а такой труппой может похвастаться мало какой петербургский театр) на репетициях, составляют особый, внутренний сюжет спектаклей. Это всегда взрывная смесь достоверности и фантазии –  узнаваемого, часто вызывающего ностальгию, быта и шокирующих физиологических подробностей.

В спектакле «Ю» любовь в основном рифмуется со словом «кровь». Адюльтеры заканчиваются синяками, стрельбой, перерезанными венами. Так что когда Сестра приходит в ванную, руки ей случайно ополаскивают кровью – только что здесь ее муж Сева резал вены, и кровь не успели вылить из ведра. На кричащих, ползающих на коленях, трясущих скрюченными от недуга пальцами, угрожающих друг другу пистолетами, героев смотришь без неприязни, но на этот раз и без особого интереса. Здесь все до самозабвения любят «не тех», а, вернее, не всегда понимают, кого любят. Так, осознание приходит Пироговой (Татьяна Колганова), когда от Андрея остается только урна с пеплом. Нежно прижимая ее к себе, она открывает газ, садится у плиты и красит губы, чтобы быть для него красивой «там».  Разбитная Сестра – кажется, ни на минуту эта сексапильная дама в исполнении Марии Семёновой, не стоит на ногах твердо – влюбляется в своего мужа только когда он простреливает у нее на глазах свою руку. Нахлынувший порыв так силен, что она забывает у любовника свои алые трусы, которые, как и все предметы в этом спектакле, начинают свое отдельное трагикомическое путешествие из рук в руки.

Фото: Ирина Тимофеева. Фото: Ирина Тимофеева.

Несмотря на всю их изобретательность, пожалуй, впервые приемы гротеска и гран-гиньоля, обычно столь тонко и всегда неожиданно используемые НДТ, в «Ю» кажутся избыточными, устаревшими, почти пародирующими сами себя. Но сквозь парад привычных аттракционов как ценный дистиллят по капле появляется подлинная, неразрывно связанная со страданием, нежность – такую умеют играть только в этом театре.

В каждой коммуналке есть неформальный лидер. В «Ю» - это Елизавета Сергеевна.  Кажется, актриса Ольга Альбанова никогда раньше не играла в театре возрастных ролей. Ее героинями всегда были женщины, казавшиеся молодыми и роскошными вопреки всем ударам судьбы – будь то Маша в «Трех сестрах», Сарра в спектакле «Ивановъ», Василиса в спектакле «На дне».  На этот раз – пожилая мать семейства в скучном салатово-сером увенчанном медалью костюме и зализанными назад седыми волосами. Серая мышь. Ан нет, стоит ей заговорить, и невольно думаешь: «Богиня!». Спокойно, как давно известную телепрограмму, наблюдает она истерику пьяного мужа Степана Ивановича (Сергей Уманов), упивающегося одним и тем же эпизодом Великой Отечественной. А потом с нежностью, но твердо (отработанный эпизод семейного ритуала!) ее завершает: «Ну всё, всё, откапываемся», подхватывая его под руки, как больного ребенка.

У нее, как выясняется, есть не только муж, но и давний возлюбленный – Барсуков. Барсуков носит красную шапочку-петушок и очки с толстыми стеклами на бельевой веревке, а еще ловко орудует костылями. Когда лишенный ноги Барсуков (Кирилл Сёмин) предлагает ей: «Давай убежим!», это звучит не только смешно, но и пронзительно. На заданный повторно вопрос Елизавета Сергеевна все с той же – очень простой, мягкой и усталой интонацией отвечает: «А давай!» И она действительно сбегает. Для того, чтобы уже через пару секунд вернуться к мужу. Его нет в данный момент в квартире, но его прекрасно представляют омерзительные коричневые штаны со шлейками, висящие тут же, на стене у плиты. Пожилая женщина нежно кладет в карман штанов жизненно необходимую ветерану таблеточку, а разодранную коленку целует, уговаривая: «Ну прости, прости» (мол, не успела зашить). Побег с безногим и любовь к пустым штанам – что лучше выразит парадоксальность русской женской души? Время и место значения не имеют.