Александр Баргман поставил в «Красном факеле» «Отцов и сыновей» по пьесе Брайена Фрила. Спектакль был назван лучшей новосибирской постановкой прошлого года, получил хорошие отзывы и любовь публики. Александра Баргмана и как актера, и как режиссера в Новосибирске знают с начала «нулевых» – несколько небольших гастролей «Такого театра», несколько показов сольного «Душекружения» по Набокову, две постановки на маленькой сцене Театра Сергея Афанасьева – «Карл и Анна» Леонгарда Франка и «Наш городок» Торнтона Уайлдера, который двумя годами раньше тоже стал лучшим спектаклем местной драматической сцены.

_69B6184

Выбор пьесы ирландского драматурга, написанной по мотивам романа Тургенева для театра понятен – возможность отметиться первой российской постановкой и обогатить репертуар спектаклем «из школьной программы». Чего хотел режиссер – было до премьеры неясно, ни интервью, ни пресс-релизы не обещали ничего, кроме истории незаурядного человека в разломе эпох, накануне отмены крепостного права. К счастью, спектакль оказался не про то.

Получилось зрелище масштабное, яркое, живое, с прекрасными актерскими работами, в спектакле хватает блестящих, изобретательных мест, смотреть его – отдельное визуальное удовольствие, внимание он держит на всей длине дистанции. Стоит отметить сценографию Николая Чернышева, создавшего легкую композицию разноуровневых помостов, и костюмы Ники Велегжаниновой – все отмечают прекрасные аутентичные костюмы, сшитые по точным образцам эпохи. Но в этом как раз легкая загвоздка – аутентичность хороша для исторических реконструкций, археологии, музея, учебном пособии, но нужна ли она в живом, современном спектакле? Если спектакль ставится по современной адаптации, да еще созданной иностранцем – какая может быть аутентичность?

То, что спектакль – не музей и не археология, понятно сразу. Хрестоматийный глянец соскребают два не то шута, не то петрушки (Павел Поляков и Георгий Болонев) во фраках с барского плеча, причем один с прической панковской раскраски. Кривляясь и подмигивая, они анонсируют произведение Тургенева. Шуты оказываются крепостными Николая Петровича Кирсанова и служат некой иронической рамкой спектакля, кавычками. Кавычками довольно бессмысленными – никаких дополнительных смыслов из наличия этого обрамления так и не воспоследует.

_69B5933

Зато ирландский (можно сказать шире – британский) акцент различим в постановке – по крайней мере, местами. Он отчасти присутствует и в романе Тургенева – мода на составление гербариев, коллекций энтомологических, геологических и проч. пошла как раз из викторианской Англии, так что изучать устройство жука и резать лягушек – самая что ни на есть англомания.

Появление Базарова (Геннадий Гудков), его проход через зал, с прыжком в сторону за воображаемой лягушкой, весь его облик – долгополый сюртук, темные круглые очки, оптическое приспособление, которое он цепляет на голову, доставая из саквояжа банки с заспиртованными экспонатами, – это реверанс английской моде на естественные науки и в то же время подмигивание зрительному залу, который опознает в герое гибрид Киану Ривза из «Матрицы» и Джонни Деппа из «Сонной Лощины». Базаров – сюрпрайз, сюрпрайз! – оказывается модником и англоманом. Причем англоманом почище Павла Петровича, о котором мы знаем, что он-то европеец до мозга костей – в романе Тургенев не раз подчеркивает его джентльменство и английские наряды. Но Кирсанов-старший англоман классического, винтажного, так сказать, разлива, а Базаров – наиновейшего. Собственно, с этого начинается их пикировка и конфликт – стиляги (хипстера) века нынешнего и модника века прошедшего. К сожалению, далее эта английская тема поддерживается только саунд-треком, арией Дидоны из оперы Перселла. К середине спектакля русская действительность полностью растворяет английскую компоненту, и без того не слишком сильную.

_69B6598 копия

В спектакле Баргмана вообще нет никаких идеологем и философем. Вся базаровская риторика, столь громкая и трескучая вначале, оказывается такой же модной мишурой, как и его англоманство – и слетает вмиг при столкновении с любовью. Используя современный молодежный сленг – понтами. И за напускным цинизмом, с которым Базаров учит Аркадия обращению с женщинами (понятно, что знания у него эти чисто теоретические) – открывается подростковая ранимость и неумение справиться с первым серьезным чувством. Оттого его буквально «плющит и колбасит», он буквально не находит себе места и лезет на стены – Виталий Гудков прекрасно играет эту неистовую гормональную бурю чувств. Оказывается, что вся разница между условными отцами и условными сыновьями – только в возрасте, темпераменте, щенячье восторге молодости, физиологии. Базаров и Аркадий – дети, подростки, готовые играть, дурачиться, обливать водой девушек (которые сами рады раздеться до нижних  юбок). А то, что нет никаких противоречий мировоззренческих (да и эстетических), подтверждается тем, что и Аркадий вместе с папашей увлеченно принимается заниматься хозяйством, и Базаров с отцом на пару лечат больных. То есть смысл простой: дети повзрослеют – и займутся настоящим общим делом, о котором они пока только говорят.

Эта «безыдейность» получившегося спектакля – лучшее, что могло произойти с постановкой, спектакль ушел от головных схем и живет за счет свежей, молодой актерской энергии. И именно это в нем актуально. Баргман свел в спектакле артистов разных поколений – и наглядно показал, насколько они разные, насколько отличаются по пластике, интонациям, психофизике, моторике, внутренней свободе, наконец. Новое актерское поколение, позавчера со студенческой скамьи, в Новосибирске действительно существует, и действительно отличается от старших, в этом нет конфликта, нет противоречия, просто это немного другой антропологический, что ли, тип. Баргман, сам фантастически одаренный актер, не мог не почувствовать эти антропологические отличия – и потому у него спектакль именно про это.

_69B67561

А еще про разницу между вполне традиционным подходом к режиссуре, который исповедует сам Баргман, и режиссурой новой, молодой. В Новосибирске за молодую режиссуру «отвечает» последние лет восемь чуть ли не исключительно Тимофей Кулябин в «Красном факеле» – и потому в спектакле «Отцы и сыновья» обнаруживаются несколько параллелей с  его постановками, в частности – с «Онегиным», вышедшим на сцену годом раньше. Разница между спектаклем Баргмана и постановками Кулябина на первый взгляд разительна (Баргман твердо стоит на почве психологизма – Кулябин склонен цитировать современных европейских режиссеров и все дальше заходит на территорию современного искусства) – а приглядеться, так и найдутся точки соприкосновения. Навскидку: любовное безумие Татьяны в «Онегине» в момент написания письма сопоставимо с метаниями влюбленного Базарова – оба буквально бросаются на стену. Сравнимы юные забавы: прыжки через стул в Онегина и Ленского – и обливания водой в «Отцах и сыновьях». Наконец, отношения отца и сына в «KILL» тоже дают материал для сравнения.

В общем, спектакль Баргмана все-таки находит актуальную болевую точку в сегодняшнем дне – на теле театра. А мы же знаем, что внутрицеховая рефлексия в искусстве, профессиональные отталкивания и притягивания современников, влияния, заимствования, диалог, перекличка, пародии и парафразы, цитаты и реминисценции – едва ли не самые главные инструменты художника, они искусство двигают и развивают.