Накануне открытия ретроспективы Маркуса Люперца в Эрмитаже корреспондент Art1 побеседовал с самопровозглашенным "князем живописи", одним из лидеров немецкого неоэкспрессионизма – весьма влиятельного и одновременно спорного направления в искусстве 60–80-х годов XX века.

IMG_7547 – От своего приятеля в Дюссельдорфе я слышал, что когда вы были ректором Дюссельдорфской академии художеств, для поступления туда нужно было написать небольшой текст на тему «Искать родину между раем и адом». Не могли бы Вы объяснить, что это значит: быть между раем и адом?

– Это позиция художника. Он не находится ни в раю, ни в аду – он, так сказать, пребывает на Олимпе. У художника есть своя уникальная вневременная позиция между этими мирами. Он и не от мира сего, но и не по ту сторону мира, его миссия состоит скорее в расширении границ мироздания. Можно сказать, что это своего рода перманентное чистилище, постоянное самовопрошание и постоянный поиск.

– Сейчас мы оказались в очень сложной политической ситуации между раем и адом. Относится ли Ваш постулат так же к политике и к политическому искусству?

– В принципе, можно так сказать, но я все же остерегаюсь высказываться на темы, связанные с политикой.

– Существует слух или легенда, что Вы сделали несколько золотых и серебряных перстней для профессоров Академии в вашу бытность там? Правда ли это?

– Я сделал перстни для десяти профессоров. На протяжении 26 лет я был ректором Академии художеств в Дюссельдорфе. Эти кольца принадлежат моим коллегам. Это своего рода след, оставленный мной, так как на этих кольцах есть печать, выполненная по моему эскизу. До сих пор она остается действующей печатью Академии.

– Маркус Люпертц – «князь живописи» нашего времени. Этот самопровозглашенный титул стал синонимом Вашего творческого кредо. Что это значит держать бастион живописи в XXI веке?

– Очень сложно ответить на этот вопрос. Я являюсь живописцем. И пока есть люди подобные мне – а есть очень много художников, которые продолжают писать картины, в том числе и моего поколения, – живопись продолжает существовать. Кажется, что ее вроде бы и не должно быть в наше время, что в современном восприятии ей якобы нет места, но так было и будет всегда. В искусстве всегда существовали вещи или течения, которые были более актуальны для того или иного момента. К примеру, умопомрачительные инсталляции более актуальны для сегодняшних людей, более им понятны. Но живопись наделена определенным интеллектом, необходимым для того чтобы уметь видеть саму живопись. Этот интеллект – наследие прежних эпох, и он противостоит процессу всеобщего слабоумия. Абстрактное переживание, которое в нас вызывает живопись, на сегодняшний день утрачена многими людьми и не является чем-то насущным, но это лишь временное явление. Когда появляется нечто новое, люди поначалу всегда восхищаются этим, но потом волна восторгов сходит на нет. Сама живопись этого не замечает, она просто продолжается.

– В 50-е и 60-е годы прошлого века целая плеяда художников из Восточной Германии перебралась на Запад, где многие из них смогли сделать блестящую карьеру. Вы  с ними близко общались или сталкивались в процессе работы в Академии. Я имею в виду Польке, Рихтера, Юккера и Базелица. Какое влияние имели эти переселенцы на развитие европейского искусства?

– Среди них был и я. Это паломничество художников в поисках так называемого Парадиза имело место всегда, раньше они стремились в Италию, затем в Париж. В этом смысле Западная Германия стала своего рода Меккой для художников из ГДР, местом больших возможностей, свободы творчества и надежд. Но в моем случае все было более прозаично. В 1948 году моя семья переехали из Богемии, которая стала частью Чехословакии, в Западную Германию. А вот, например, Базелиц переехал по собственному желанию. Сначала он учился на востоке и в поисках свободы отправился в Западную Германию. Но это вещи, которые связаны исключительно с судьбами конкретных людей. Так было и будет всегда, пока есть искусство.

Маркус Люперц. Черный, красный, золотой I, II, III. 1974. Маркус Люперц. Черный, красный, золотой I, II, III. 1974.

– Когда читаешь Вашу биографию, замечаешь пробел, охватывающий период между 1941 годом, когда Вы родились, и 1956-м, когда вы поступили в Художественно-ремесленную школу в Крефельде. Что означает эта лакуна? Можно ли сказать, что это страшное время нашло отражение в вашем триптихе «Черно – красно- золотой I, II, III»?

– Биография это всегда нечто изменчивое. И если вспомнить сейчас время между моим рождением в 1941 году и тем, как я поступил в художественную школу в Крефельде, то можно сказать, что это было не слишком примечательные детство и юность – вплоть до банкротства моего отца, когда мы начали испытывать материальную нужду. Параллельно протекала моя учеба в гимназии, откуда я в итоге вылетел. Меня выгнали и из другой школы, в итоге я так и не получил законченного среднего образования. На тот момент у меня вообще ничего не было, и я был совершенно потерян. Поэтому я так уцепился за возможность учебы в школе, которая меня приняла, и полностью сконцентрировался на занятиях. После ремесленной школы я вынужден был работать горняком, чтобы хоть как-то себя прокормить. Я работал на всевозможных работах вплоть до иностранного легиона во Франции. И вдруг меня приняли в Академию художеств в Дюссельдорфе – правда через семестр меня и оттуда выгнали, так что я стал свободным художником. Мне тогда было 29 лет. А когда исполнилось 30, меня пригласили в Государственную Академию изобразительных искусств в качестве профессора. Согласитесь, не совсем обычная карьера.

IMG_7560

– Год назад в парадном дворе Зимнего дворца петербургские любители искусства и посетители музея получили возможность увидеть вашу скульптуру «Гелдерлин». Этот великий немецкий поэт-романтик  пытался в своих произведениях соединить библейскую и античную традиции. В его представлении Геракл являлся братом Иисуса, так оба они были наделены как божественной, так и человеческой природой. Вас многое связывает с католической церковью, какую роль играет христианское и античное в Ваших произведениях?

– Я был крещен как протестант, но потом перешел в католицизм. Я пошел в монастырь, чтобы посмотреть на жизнь монахов и испытать это на своей шкуре. Я был в одном католическом  бенедиктинском монастыре св. Марии в Лаахе. Мне пришлось пройти обряд католического крещения, иначе меня бы туда не приняли. Это не было шуткой: я действительно хотел попробовать жизнь в монашеской схизме, но через девять месяцев я все же покинул монастырь. А по поводу христианского и античного: мы снова оказываемся между раем и адом, и снова возвращаемся на Олимп.

Маркус Люперц. Павший воин. 1994. Бонн. Маркус Люперц. Павший воин. 1994. Бонн.

– Вашу первую профессуру вы получили в городе Карлсруэ. Вас многое связывает с этим городом. Как и Санкт-Петербург, Карлсруэ был основан в первой половине XVIII века как идеальный город, воплощение архитектурной утопии. Удалось ли вам посмотреть на город, и каковы Ваши первые впечатления?

– Утопия Санкт-Петербурга грандиозна и фантастична, она более масштабна и комплексна, чем в случае Карлсруэ, и обладает особой мощью. Я поражен красотой Петербурга. Этот город, конечно, единственный в своем роде, он уникален. Карлсруэ на его фоне выглядит как скромный европейский городок. И представление о великой утопии в нем практически незаметно. Кроме того, во время войны город был практически полностью разрушен, и после восстановления многие вещи утратили свое первоначальное значение, отчего город быстро превратился в мещанскую провинцию. Слава Богу, что этого пока не произошло с Санкт-Петербургом!

 IMG_7542

Интервью провел Сергей Фофанов