Среди накала страстей — и вдруг такая спокойная выставка исследовательского типа.

img_7307

«Актуальный рисунок» мы давно готовили. Я не удивлюсь, если она вызовет злободневные ассоциации, потому что любое искусство делает тайное явным. Мой отдел соскучился по выставкам, которые не выказывают кураторские амбиции, а концентрируются на проблемах искусства, имеющих далеко не имманентный характер. Сколько уже написано про асоциальность и левизну, сделано жестов и манифестаций нашими критиками, а базовые вопросы развития искусства, на которых не сделаешь кураторскую карьеру, оказываются в тени. Мы решили разобраться, что происходит с рисунком в последние годы, потому что рисунок всегда смотрелся у нас как дело служебное, цеховое или камерное.

Существует интенция: есть художник современного искусства, contemporary artist, у которого совсем другие права и обязанности, а есть график, который должен делать свое маленькое дело: книжечки, графический дизайн, марочки рисовать, иногда выставлять в Манеже серию рисунков. Это такая советская концепция, которая идет от цехового деления искусства, имевшая идеологические, практические, ментальные последствия. Кабаков мог быть графиком в России — это звание его не обижало — и делать детские книжки. Смешно называть его графиком сейчас. Он делает инсталляции, все что угодно — от рисунков до памятников. То же самое — правда, без особой привязки к цеху, — происходит и на Западе. Недаром пошли выставки типа On Line: Drawing Through the Twentieth Century в MoMA, Dance/Draw. Такая концентрация на графике идет уже в течение пяти лет. То есть мы здесь не одиноки.

Рисунок и рисование — это не графический материал и не вид искусства. Все крупнейшие западные музеи сейчас как раз думают о том, что такое рисование, которое начиная с 1960-х было в новом режиме. Это и лэнд-арт, и танец, и все проявления телесности, и рисование телом — я имею в виду перформанс Ребекки Хорн, в котором она приделала к голове маску с каранадшом и рисовала чисто стихийно. Кабаков тоже где-то писал, что ранняя абстракция — это стихийные движения карандашом.

На рисунок, который, казалось бы, был блестящей линией, маэстрией, наложились какие-то новые функции и ментальности. Он сам по себе окрасил искусство. Если искать какие-то аналогии, то рисунок всегда — и в академические времена, в XVII веке — играл служебную роль: это были кровеносные сосуды искусства, а у нас они несколько закупорились. К рисунку стали относиться менее ответственно.

Питер был традиционно графическим городом: у нас был и академический рисунок, и рисунок авторский, стилизующий, мирискуснический, вплоть до 1960-х годов, когда работали великолепные графики: Власов, Шишмарева, Курдов, Ермолаев, Каплан. Их объединяла авторская маэстрия и традиция, потому что все они ориентировались на графическую культуру, заложенную еще Лебедевым, его литографской мастерской 1930-х годов. В Москве были совершенно другие ориентиры: Фаворский, философ графики, и — как ни странно, — думаю, огромную роль играл Митрохин, который в своих рисуночках дал мощный монументальный выплеск. И сейчас, когда я смотрю на огромные вещи, — к примеру, трехметровые «Объедки» Нины Котел, — я ясно вижу отголоски митрохинских маленьких рисунков, потому что он дал графике расширение. Естественно, эта графика была левой, более прогрессивной, чем академическое рисование, и вполне славной. Сейчас осталось два-три человека от той плеяды, очень мало таких рисовальщиков как, скажем, Олег Яхнин или Андрей Пахомов.

7374

Этот рисунок — назову его модернистским — являлся предтечей актуального рисунка, о котором мы говорим на этой выставке. Художники, которые могли мощно рисовать, как Кабаков с его «Душем», специально отказывались от этой маэстрии, авторского маркирования: в цене тогда была анонимность. Кабаков, Пивоваров, Янкилевский, Эрик Булатов и Олег Васильев старались внести имперсональность, чтобы преодолеть власть традиции и авторского жеста. Отсюда пошел актуальный рисунок в нашем понимании. А линия академическая, авторская не исчезла, она продолжается и на нашей выставке. Но в данном случае мы ориентируемся не на нее, а на новые пространства и видоизменения рисунка, который стал экстенсивно осваивать новые территории: в меньшей степени тематически, а главное — территорию своего бытия. Он вышел за бумагу, за пределы маэстрии, мощного авторского приема, он перешел от понятия стиля и формы к понятию стратегии, самопознания, саморефлексии. Он стал подвергать сомнению свои собственные основания — это признак contemporary мышления.

Отец вспоминал, как Рудаков подходил, брал сигарету и макнув в тушь, мог от пятки до носа нарисовать обнаженную, — это был авторский жест, маэстрия. Такие же были и преподаватели в начале века. А когда художник-график выходит из всего этого и ищет на ощупь какие-то новые вещи — это уже постграфика, и этот процесс мы и подхватили.

7299

Лэнд-арта у нас на выставке не будет, но мы показали масштабные графические вещи, которые могут показаться посторонними. К примеру, квазифреска Микеланджело работы Котешова, «Древо жизни» в огромном зале — это пример выхода рисунка на стену, к новой жизни.

7363

Тут же мы видим выход рисунка в текстиль, в линию, сделанную ниткой, у Татьяны Ахметгалиевой — и в пространство, и в другой материал. Тут же мы видим потрясающую, на мой взгляд, комнату Витаса Стасюнаса с проводами. И это рисунок — никто не скажет, что это что-то другое.

7279

У Виталия Пушницкого мы видим, как рисунок выходит в видео: то видео поверх рисунка, то рисунок поверх видео. Особенно хорошо это показано у Ольги Чернышевой — оптика наслоения рисунка и техноформы.

9725

Появилось то, что я назвал бы пострисунком: когда рисунок работает поверх других оптик, скажем, видео или компьютерной. Мы видим это у Чернышевой, Тобрелутс, Давида Тер-Оганьяна. Графика, которая работает на подушечках пальцев — от макро к микро. Мы видим много работ, основанных на импульсах татуировки. Например, целый фильм «Божественный ветер» группы «Танатос Банионис». Графика, рисование — это и граффити. Мы показали чудесную работу Паши 183. Там, где есть линия в разных ее изводах, построение формы.

7376

В разговоре о постграфике я бы назвал Владимира Грига, который делает самопогруженные, механхолические вещи. И, конечно, комиксы. Это более известная графическая линия, но мы дали ее в художественном претворении: комикс как оптика, а не как рассказ, нарратив.

Но мы говорим не только о бытии графики, но и о типах ментальности, конечно. Поэтому мы вводим замечательного художника Михаила Ефременко. Это, собственно, и не художник, он аутсайдер по западной терминологии. Он создал абсолютно свой аутичный мир, где рисует свои истории, автокомиксы. Если боевые действия, то там тысячи видов военной амуниции... У него свой язык, абсолютно самопогруженный, фиксирующий определенные механизмы рисования, связанные с замыканием — очень интересный результат. Я очень признателен Феликсу Лейбовичу, который принес его работы.

Я горжусь, что нашел старшую [Наталию] Флоренскую, которая делает насекомых в макрографике. В художественном фонде это был целый отдел для научной литературы, для кабинетов, учебников. Потом это все ушло, все перешли на компьютер. Но, оказывается, наиболее серьезные академические западные энциклопедии ориентируются именно на них, и в мире всего несколько человек, которые рисуют сквозь микроскоп. Определить чешуйчатокрылых можно, скажем, по двум приметам усиков, которые не поддаются компьютерному выделению.

7365

Много у нас новых имен. Никто не знает в России Ольгу Стожар, а у нее очень хорошие большие картины, композиции на тему классического джаза, сделано несколько книг. Азбучное монотонное рисование Александром Флоренским реалий Питера — это не классический тип рисунка, в нем много обыгранного аутизма. Никто не выставлял его в этом качестве.

7304

Открытие выставки — Александр Шишкин-Хокусай, выдающийся театральный художник. Все его кинетические фигурки — это графика, потому что сделаны они из бумаги. Он росчерком фиксирует трепетное силуэтное движение. Твердый материал перевел бы их в разряд «сделанных вещей».

9343

Сейчас все большей популярностью стал пользоваться Юрий Александров. У него такие поразительные ширмы и офсетный мусор в качестве формообразования и парадоксальное сочетание пособия и эротического журнала. Пособие — это от опыта составления учебников для северных народов, а эротические журналы — от нашего общего запретного детства.

Для нас важны люди, которые делают выход графики в линию и в пространство. Это работы Максима Ксута, который повторяет прием, который раньше использовал Франческо Инфанте — он показывает произведение в реальном пространстве, а потом оно уничтожается и это все фиксируется. Ксута показал графику природы, графику нарисованной линии в снегу, заснял это все, и получилось мощно и умно. Много фотографий с рисованным добавлением — как бы борьба медиа: у покойного Мамышева-Монро и Гриши Майофиса. Мне нравится молодая художница Юлия Застава, тоже из постграфиков, с особой оптикой. И тут же переходишь к каким-нибудь вещам Альберта — рисование с завязанными глазами. Выставка как бы погружает в этот процесс рисования.

7285

Чудесный факс-арт Гаги Ковенчука, человека без манифестов и критиков. Когда факсы только начали появляться, он начал их использовать как средство воспроизводства рисунков. Мы выставили его рисунки вместе с факсами.

Новый для нас жанр - судебный рисунок. У нас такого никогда не было, это американская тема — там действует закон, запрещающий фотографировать в суде. Сейчас этому жанру уделено особое внимание в связи с нашей любовью к процессам.

9209

Нам интересны и новые изводы авторской маэстрии. Это не только Котешов из молодых, но и Андрей Пахомов, который рисует маслом на холсте, и Максим Кантор, который делает неожиданно мощные рисунки на грани модернизма и новых веяний. Классический рисунок Белкина. Для музея мы покупали Кошлякова. Очень мощный Челушкин. Антон Чумак — это все близко старому рисованию.

Очень много споров вызывает Алексей Каллима - живопись это или графика. Да неважно! В его работе важен момент пустотности, белого, - как бы нелогичного, если бы это была живопись, - который говорит о том, что при всей монументальности это рисование. Конечно, очень показательный пример — Дима Гутов с его великолепными версиями рембрандтовских рисунков, которые превращаются в объемные скульптуры модернистского типа, но в них есть концепт и много умозрительного. Мне, например, видится заложенный в глубине этих вещей элемент офортности, травления.

Мы успели ухватить все, что реально происходит: художники не сговариваясь идут на расширение графики и рисования. И в этом мне видится смысл нашей выставки: здесь ничего не подогнано под концепт, это самое ощущение рисования — в его пространстве, оптике и тематике. Живое концептуализирование по ходу развития искусства очень важно. Кураторы выставки Ирина Карасик и Владимир Перц наполняли идею плотью. Я очень доволен сотрудничеством с Новым музеем, галереями, коллекционерами.

9708

Это не модная, а умная выставка. Мне, конечно, обидно, что большинство зрителей, особенно москвичей, привлекает мода, а вещи, необходимые для самореференции и оценки искусства, проходят мимо. Хотя грех жаловаться: в сети уже есть большой шум по поводу выставки.

Мне очень важен этот момент расширения, во время которого рисунок не только меняет кожу, меняет костяк, части, материалы — телесное на механическое, механическое на супертелесное. Рисунок сам от всего отказывается, меняет себя, свои телесные качества, материальные, видовые, жанровые и в то же время остается рисунком. Рисунок меняет свою субстанцию, а вот что от него осталось — это очень интересно. Это плодотворная загадочность. Классический типичный рисовальщик времен наших родителей скажет: «это не рисунок», «да он рисовать не умеет». Нет, художник мыслит категориями видоизмененного рисунка.

Рисунок уже не тот. Другой вопрос, который мне задают: что, старое доброе рисование уже никому неинтересно? Я отвечаю, что классическое рисование в старом понимании живет всегда и тоже мутирует, но не так быстро. Но я уверен, что эти процессы взаимосвязаны. Любой род охранительства — и в искусстве, и в политике — губителен. Охранительство может быть темой развития искусства, но не его содержанием.