В киноклубе фестиваля «Послание к человеку» покажут «Бирмингемский орнамент-II» Андрея Сильвестрова и Юрия Лейдермана, вторую часть бессюжетного пестрого хулиганского киноэксперимента по скрещиванию поэзии и современного искусства на территории кино: в фильме есть и Максим Горький, и Осип Мандельштам, и критские пещеры, и Химкинский лес и московские концептуалисты, и грузинские песнопения со строками «ему в глаза нассали перед смертью», и японский театр Но. Разобраться сходу непросто, но основной темой фильма являются отношения художника и власти. Накануне показа Андрей Сильвестров рассказал АРТ1 о том, из чего «Орнамент» складывается.

77e68228bdcc11e3afc80002c995ca12_8

Давай начнем с самого начала — как случилось, что ты вообще начал совместно с Юрием Лейдерманом в разных частях света снимать такие короткие зарисовки, а потом создавать из них «Орнаменты».

Ну, все в этой жизни происходит случайно — вот и мы с Юрой случайно как-то встретились и сделали одну работу. После чего и он задумался о том, что неплохо было бы позаниматься видео или кино. И мне было интересно сделать что-то такое, находящееся между современным искусством и кинематографом, как-то их объединить. Мы только-только тогда начали вообще общаться. И этот разговор — о том, как неплохо было бы поэкспериментировать — сначала привел к тому, что мы поехали в Бирмингем, где у Юры открывалась выставка и сняли там несколько его инсталляций, попробовали их превратить в кинематографические площадки. Какие-то эпизоды в итоге вошли в первый «Орнамент». И дальше просто само пошло все в том же духе.

По сути это просто такая форма нашего с Юрой общения на тему того, что такое кино сейчас, что такое искусство сейчас. И фильмы являются как раз результатом такого общения.

То есть если кратко - «Орнамент» для тебя это попытка скрестить кино и современное искусство.

Да, хотя совершенно непонятно ни что такое современное искусство, ни что такое кино. Это просто какие-то языки, на которых можно говорить — но вот я сейчас на это смотрю и понимаю, что они не новые. Скорее, старые. И если после первого фильма мы себя скорее воспринимали как страшных авангардистов, которые разрушают устои, то теперь у нас тут классика. Вот я сейчас читаю, например, Юрия Олешу, «Ни дня без строчки» — это в сто раз радикальнее и в смысле формы, и в смысле построения. Мы же с Юрой вообще не радикалы ни разу — просто это такой единственно возможный для нас сейчас способ рассказать о своих ощущениях. Это очень важно — у нас нет задачи сделать какую-то хитро... (устроенную) форму.

Ну, самое радикальное, что здесь есть — это то, что все завязано на тексте. Это чем объясняется — только тем, что Лейдерман все-таки не только художник, но и писатель, человек литературный, или еще какие-то были причины для такого примата текста над изображением?

Знаешь, вот странно, как идет время. Раньше они воспринимались как абсолютная шизофазия. А сейчас для меня большинство из них — абсолютно ясные, понятные высказывания. И во многом это вопрос подачи — вот во втором фильме тексты Юры, написанные от первого лица, произносит Миша Ефремов. И это уже его заслуга — что он произносит сложные тексты так, что бабушки в Челябинске понимают, о чем это. Так что с точки зрения формы тут все просто. Вопрос только в тексте, который произносится, он организует все, что в кадре.

Как это, кстати, технически делалось — тексты специально писались в каждом из случаев?

Да, всегда специально под конкретных людей. Вот я говорю: «Юра, давай, мы едем в Японию, будем там снимать такого-то японского актера». Мы обсуждаем, что это такое — и Юра пишет какое-то количество текстов, мы их репетируем с актером и снимаем.

А в той линии, которая у вас называется «Театр» - где тексты произносят Монастырский и Игорь Макаревич — все так же делалось?

Это был особый случай — да, все тексты писались специально для Монастырского и прочих. Они его прочитали и потом со страшным неудовольствием произносили. Они его, кстати, не выучили — читали в итоге по телетексту. И попали в ситуацию, когда они были уверены, что свободны. Пришли на съемочную площадку, и выяснилось, что она — абсолютно манипуляционное поле. И это и оказалось одной из главных для нас тем во втором «Орнаменте» — свобода и несвобода. Она тут и раскрылась подспудно — пришли люди, уверенные в том, что они сами по себе. А выяснилось, что ими манипулируют, но эта манипуляция создает смысл всего происходящего на экране, тут сюжет во взаимодействии с текстом. Так же, как в линии с грузинским церковным хором, который не может отказаться петь текст Юры, но и петь его в том виде, в каком мы им его дали, тоже не может. Это проблема японца, который человек предельно свободный, и все равно у него с этим текстом свои взаимоотношения складываются. И в итоге он стал единственным, кто импровизировал — в эпизоде, где он читает текст вместе с оркестром Shibusashirazu, он от себя многое добавляет.

А он к этому коллективу, кстати, имеет отношение?

Да-да, он, так сказать, шоумен — как Гаркуша в «Аукцыоне». И он здесь, что удивительно, нарушает закон, по которому сам же живет, закон классического японского театра, где каждое движение, каждый жест согласован. Он с текстом, кстати, как-то удивительно работал — мы ему дали текст, а он все слова просто на бумажке тут же перевел в картинки. Каждое слово превратил просто в визуальный образ и мгновенно все запомнил таким образом. Так что эта тема свободы и несвободы всплыла сама по себе — не просто на уровне литературы, а вот так, в отношениях актера в кадре с текстом, который он говорит.

Очень хорошо, что ты рассказал эту историю про компанию во главе с Монастырским — потому что получается, что здесь визуальная часть фильма превращает текст в драму.

Эта театральность, которую мы там используем, она такая, старенькая, из семидесятых годов. Это все чем-то похоже на спектакли Стреллера. Такой минимализм. И мы осознанно на такое шли — только на эту съемку мы организовали такую классическую атмосферу киноплощадки. Я позвал на нее гримеров, всякий персонал, кейтеринг, кормежку, ассистентов — чтобы было как в таком большом кино. Монастырский только встанет — к нему сразу подбегают: «Андрей, что вы, что вам принести?» Вот это ощущение большого кино было важно чтобы их немного из обычной ситуации выбить. И для них это, по-моему, было шоком — они попали абсолютно не в свое пространство. Они привыкли же выходить в лес и там производить действия. Лес — он равнодушный, он никак на действия не влияет. А тут они попали в лес, который им диктует правила.

Кстати, раз уж мы по очереди начали обсуждать тех, кто тексты произносит — почему исповедальные тексты Лейдермана читает именно Ефремов?

Потому что Миша лучший. Я тебе так скажу — у них с Юрой очень разные судьбы, один одесский мальчик-еврей, другой московский парень из семьи худрука МХАТа. Но есть одна точка соприкосновения, которая в данном случае решает все. Они оба беспредельщики. И очень важно, что они так в этом сошлись — Миша поехал в Берлин, все это снималось в настоящей мастерской Лейдермана, у реальной его картины, по которой Юра Мише разрешил поводить кисточкой.

Во втором «Орнаменте» есть ведь кусок, снятый на старую советскую черно-белую пленку — тот, где действие происходит в Москве тридцатых годов. Это зачем было нужно, такая смена цвета и оптики?

Нужно все время придумывать какой-то кинематографический аттракцион — в этом, в общем, смысл происходящего. Миша Ефремов исполняет роль Лейдермана, грузины обсуждают, как им петь неподходящий для них текст со строчкой «ему в глаза нассали перед смертью». А здесь мы придумали такой вот ход. Нашли пленку и сняли на нее этот эпизод. Потом с большим трудом ее проявляли, приходил на студию Михалков, скандалил, что у него там съемки задерживаются и деньги сгорают из-за того, что он не может проявить свою пленку. А ему отвечали: погодите, в порядке живой очереди.

Ведь «Орнамент» — фильм по природе своей монтажный. В смысле эта череда эпизодов обречена на то, чтобы обретать какую-то тему только на монтажном столе, когда отрывки располагают в определенном порядке.

Ну да, только я бы сказал, скорее, что мы собирали эти отрывки по тому принципу, по какому делается поэтический сборник. В этом смысле «Орнамент» — такая концептуальная видеопоэзия. И самое странное, конечно, то, насколько то, о чем это, меняется со временем. Знаешь, я тебе вот что расскажу — это еще страннее. Когда мы заканчивали уже работу, мы с Лейдером жутко спорили. Он хотел, чтобы в финале, когда хор поет песню про гибель тирана, стояло четыре фотографии. Чаушеску, Каддафи, Садам Хусейн и Путин. И я всячески его от этого отговаривал — в итоге мы этого не сделали. Не по идеологическим причинам, а просто потому что мне органически, как прием против шерсти любой коллаж. А сейчас я думаю — вот, наверное, если бы мы тогда поставили эти фотографии, то показы были бы не такие вот маленькие, для своих, как сейчас, а совсем другие.

Встреча с режиссером Андреем Сильвестровым и петербургская премьера фильма "Бирмингемский орнамент II"

18 апреля, 19.00 

Актовый зал СПбГУ (Здание 12-ти Коллегий, вход с Менделеевской Линии)

Фото: Иван Чувиляев