"Евгений Ротерберг". Пушкин, государственный музей «Царскосельская коллекция». 4 апреля - 5 мая 2014.

Евгений Ротенберг. Автопортрет. 1955. Б., акв., гуашь. Евгений Ротенберг. Автопортрет. 1955. Б., акв., гуашь.

Государственный Музей «Царскоселькая коллекция» в Пушкине подготовил новую ретроспективную выставку в рамках четко продуманной стратегии музейного собирания и демонстрации творчества неофициальных художников второй/третьей волны российского авангарда. Живописцев и графиков, «камерно» (какова игра слов!) работавших в традициях поставангардных «школ», пластически артикулировавших утонченное асоциальное мировоззрение, лирическое визионерское отчуждение либо прорывы к психотической «бытовой» экспрессии, отсылавшей к традициям фовизма, экспрессионизма, других течений европейского искусства ХХ века.

Имя, приоткрытое сегодня «широкому» зрителю (кавычки здесь имеют место, поскольку речь идет о выставочном пространстве, хотя и демократичном, но заведомо предназначенном весьма узкому кругу посвященных), — Евгений Львович Ротенберг (1899—1968). В Музее открыта выставка, приуроченная к его 115-летию. На экспозиции представлено больше 80-ти произведений, выполненных после войны: рисунки, акварели и гуаши, один живописный холст (импрессионистический пейзаж «Вечер», не датирован).

Река Хоста и мост. Б., акв. Евгений Ротенберг. Река Хоста и мост. Б., акв.

Ленинградский рисовальщик и живописец прожил жизнь безвестного художника-одиночки. Загадочный мечтатель, певец советского (но не в такт деловитому официозу, досужего) городского будня и сельской простоты, незаинтересованный соглядатай социалистического строительства, он безнадежно выпал из цикла общественной жизни. Неброские листы малого формата — художником использовались любые целлюлозные поверхности: оберточная бумага, картонки от упаковок чая и конфет, оборотные стороны конвертов, чертежей — заполнялись по краям подписями дневникового характера, наподобие «Эт. с нат. Темный вечер. Автопортрет» и т. п. Доминируют пейзажи, но есть немало натюрмортов, портреты («Маршал Буденный» (1946) и «Сталин» (1953), наряду с многочисленными автопортретами, среди прочих) встречаются фигурные композиции. Художник предстает перед нами то как скучноватый график-аналитик (но свободны и легки беглые пейзажные зарисовки, выполненные цветными карандашами), то как самоуглубленный акварелист-неоромантик. Его акварели высокотехничны, несмотря на встречающийся прогиб в построении рисунка или тавтологическую повторяемость угрюмого тона (небо в деревенском пейзаже вдруг окрашивается в тот же зеленый цвет, каким моделированы массивы деревьев и планы луговой муравы). Глядя на рыхловатую, мятущуюся фактуру его (постимпрессионистических и постаналитических одновременно) этюдов, невольно вспоминаешь живопись куда более известных современников — москвичей С. Романовича или М. Соколова. Да — самостийный неоромантик, в результате испытанного недетского «когнитивного диссонанса» (между усвоенной модернистской художественной теорией и требованиями хищного социума) предпочетший лицемерной мажорной симуляции и деловой «документальности» соцреалистической доктрины аутичный флер смутных цветовых валеров, суггестивно-живописных и социально неоднозначных в равное степени.

Евгений Ротенберг. Молочница. 1956. Б., цв. кар. Евгений Ротенберг. Молочница. 1956. Б., цв. кар.

Скудные биографические сведения о мастере мы черпаем из буклета, напечатанного к открытию выставки. Факты имевшей место учебы: предположительно, до 1917-го года за границей, затем в Академии художеств у В. Е. Савинского и А. Е. Карева; также уроки, уже в начале 30-х, у Павла Филонова. Рудименты аналитического метода последнего видны почему-то особенно хорошо в упомянутом портрете Вождя народов или, скажем, в рисунке «Молочница» 1956 года. Упоминается интерес к Ротенбергу со стороны известного коллекционера Льва Каценельсона, который в своем кругу пропагандировал его творчество, приобретал работы. Соседом художника в послевоенные годы был Лев Сморгон — произведения из его собрания составили большую часть экспозиции в Царскосельском музее. Он рассказывает о «тихом помешанном» Ротенберге, начинавшем каждый новый день с письма Сталину: некоторые он доносил до почтового ящика, и они проходили, очевидно, некие этапы перлюстрации, но задиристого автора не трогали — видимо, по причине его очевидной безобидности.

Вообще, судьба для художника той эпохи если не характерная, то по крайней мере в чем-то типическая. Отказ от деятельного участия в социальной жизни компенсирован интенсивностью созерцательной (парадоксально ничем не детерминированной) активности, в то время как погруженность во внутренний мир оказывается насквозь просвечена историческими (идеологизированными) реалиями: ведь вуайер-аутсайдер послушно следует в своем «неуемном» приватном творчестве официально провозглашаемому догмату реалистичного незлобивого мимесиса (обратим внимание на, казалось бы, мало оправданное обилие красных знамен в работах разного времени: как будто шагу было не ступить, не наткнувшись на ту или иную классово-пропагандистскую «клюкву»).

Евгений Ротенберг. Молодой витязь. 1965. Б., акв. Евгений Ротенберг. Молодой витязь. 1965. Б., акв.

Все объясняется просто-напросто ненормальностью городского сумасшедшего. При полном отказе индивидуума от социальных связей, даже в тоталитарном обществе многое оказывается допустимым: для художника открывается перспектива некоего зазора (для кого-то, может быть, бездны), где он — этот странный «другой» социалистического сообщества — сможет выжить и даже (худо-бедно) работать. Как будто эта «творческая» деятельность была рассмотрена властью как что-то ей запредельное — то ли относящееся к животной жизни, то ли еще какой потусторонней сфере. Налицо принадлежность к «серой зоне» неразличимости, отсутствие в глазах власти малейшей значимости, а со стороны самого художника — систематическое профанирование назойливой социально-идеологической акцентуации. Живописец, существуя внутри общества, в сердцевине Исторической парадигмы, пребывал одновременно и вне — вне (какого бы то ни было) Смысла. Это жуткое зависание позволяет нам почувствовать в аутических холстах и рисунках «посторонних» авторов, подобных затерявшемуся во времени Е. Ротенбергу, неявные профетические интонации и волны, стилистические сбои, проговаривающиеся о будущих эксцессах, о другой, уже нашей, боли.