Российский государственный деятель, предприниматель, коллекционер, обладатель крупнейшей частной коллекции русского изобразительного искусства конца XIX — начала ХХ века Петр Олегович Авен — о своем выдающемся собрании.

2014_05_03_aven-01 Петр Авен в окружении произведений искусства из своей коллекции. На заднем плане слева: К.С. Петров-Водкин: «Богоматерь с младенцем». Эскиз майоликового панно для фасада здания лечебницы Р.Р. Вредена в Санкт-Петербурге. Холст, масло. 1904—1905 (1903?) годы; на заднем плане по центру: К.С. Петров-Водкин: «Астры». Холст, масло. 1912 год; на заднем плане справа: А.В. Лентулов: «Победный бой». Холст, масло, бронзовая и серебряная краска. 1914 год.

— Петр Олегович, в предисловии к каталогу вашей коллекции вы писали, что вы очень системный человек и что в определенный момент жизни перед вами встал вопрос о выборе увлечения. И вы подошли к этому с системной точки зрения. Все же что преобладает в вашем собирательстве — рассудочность или страсти?

— Страстные порывы мне свойственны, но я их обычно пытаюсь глушить рассудочностью: и в отношении собирательства, и в отношениях с женщинами.

— Бывали ли случаи, когда вам по воле рассудка для заполнения «пустых клеточек» в карте коллекции приходилось приобретать вещи, которые вам лично не по душе, то есть идти против собственных собирательских страстей?

— Безусловно. Нельзя сказать, что все вещи в моей коллекции мне одинаково нравятся. Некоторые вещи появились у меня из соображений музейности.

— А каковы основные источники пополнения коллекции? Присутствуете ли вы сами на аукционах?

— Сам я на аукционы не езжу — вещи для меня покупает дилер, с которым я работаю много лет. Основные источники — аукционы, дилеры и иногда московские коллекционеры — старые семьи, которые сами выходят на контакт. Раньше, когда я начинал, покупки в семьях занимали большую долю, аукционы — меньшую, а дилеры всегда были в постоянном количестве. Постепенно в семьях почти ничего не осталось. Вещи в частных коллекциях есть, но их очень мало.

— Что было вашим первым приобретением?

— Натюрморт Павла Кузнецова 1930-х годов. Я купил его за пять тысяч долларов в 1994 году. Я бы его продал, но он первый и поэтому остается в коллекции.

— Вы также писали, что коллекционеру необходимы конкуренция и вызов для формирования лучшей коллекции. Есть ли у вас конкуренты, с которыми вы соперничаете?

— Есть один человек, по-видимому государственный чиновник, но я не знаю, кто он. Он владеет несколькими вещами, которые мне интересны. Вторым человеком является Вячеслав Кантор, у которого тоже есть несколько интересных мне вещей. С ним мы сталкивались на аукционах. Я ему один раз проиграл — он меня опередил в покупке «Похищения Европы» Серова.

Тогда у меня еще были финансовые ограничения, и я взял паузу на размышления. А он не раздумывал и купил сразу. Еще он купил «Музу» Шагала, о существовании которой в коллекции Гордеева я просто не знал. Он долго пас ее и в итоге получил. Еще несколько вещей ушли (видимо, неизвестному мне госчиновнику) из коллекции Некрасова, который их получил из коллекции Чудновских. Там было несколько вещей, которые я всегда хотел купить. За этими редкими исключениями, я всегда покупал все, что хотел. Были случаи, когда я приобретал произведения в тяжелой борьбе за цену, в десятки раз превышающую начальную, перекупал у дилеров. Например, «Победный бой» — безусловно, лучшая работа Аристарха Лентулова, которая находится в частной коллекции. Купив ее, я опередил одного известного российского олигарха. Он взял паузу до вечера, а я купил сразу. Очень удобно, что у нас есть банк — всегда можно быстро взять деньги. Историй, когда я кого-то обгонял, очень много.

2014_05_03_aven-08 П.П. Кончаловский. «Автопортрет». Холст, масло. 1912 год

— Иногда битвы состоятельных собирателей разогревают рынок и цена взлетает многократно выше эстимейтов. Можете вспомнить самые яркие истории?

— Работу Роберта Фалька «Портрет Якова Каган-Шабшая» на Sotheby's мы купили с Вячеславом Кантором пополам. Решили купить, а потом разобраться. Она сейчас висит на выставке его коллекции в Пушкинском музее, но будет на экспозиции моей коллекции в Нью-Йорке. Это единственный случай в моей практике, когда присутствует такая мягкая договоренность.

А рынок я завожу с пол-оборота. Я отдал $1,7 млн за карандашный портрет Всеволода Мейерхольда работы Юрия Анненкова. Это не просто в разы, это на порядок выше обычных цен за графику. Но это лучшая, важнейшая графическая работа Анненкова. Это был фундаментальный разогрев. Да и вообще я неплохо раскачал цены в Москве.

— Известно, что в вашем собрании есть две работы, оказавшиеся подделками. Но вы храните их как напоминание и урок самому себе. Расскажите об этом случае.

— Да, у меня есть две такие работы — одна якобы Петрова-Водкина, другая якобы Натана Альтмана. Последняя была в экспозиции выставки «Москва — Берлин», то есть вроде бы легитимизирована. Сейчас они висят у меня на даче. По Альтману сомнений ни у кого из экспертов не было, они возникли у меня, когда я проверял некоторые вещи с помощью технологической экспертизы. А с Петровым-Водкиным были сомнения с самого начала, потому что он непонятно откуда взялся. Сначала Русский музей подтвердил, что он настоящий. Вначале я не очень хорошо разбирался и думал, что если Третьяковка или Русский музей подтверждают, то это будет гарантией подлинности вещи. Но Третьяковка подтвердила мне фальшивого Альтмана. Это были единственные в своем роде случаи. Провенанс всех дорогих вещей я проверяю сам. Как-то мне принесли работу Мартироса Сарьяна. На бумаге было написано, что она из дома Сарьяна. Я попросил своего товарища в Ереване отправить запрос в семью художника. Он поговорил с ними и выяснил, что у меня оказалась работа одного из учеников Сарьяна. Но то, что она из дома художника, было чистой правдой. Потом я перестал покупать работы без стопроцентно подтвержденного провенанса, особенно дорогие. Да и дешевые я уже не покупаю. У меня есть пара настоящих вещей, но очень зареставрированных. Может, их лучше было бы и не покупать, но они по крайней мере подлинные.

— Всегда ли вам комфортно с вещами, которые вы приобретаете?

— Живопись, которую я покупаю, вполне оптимистична. Это не Оскар Рабин и не Гойя последнего периода.

— Таких случаев, когда вам по каким-то причинам хотелось избавиться от работы, не было?

— Нет. Я вообще ничего не продавал. Разве что пару вещей 1920-х, которые мне были уже не нужны.

— Проецируете ли вы на собственную жизнь какие-то аспекты деятельности великих русских собирателей конца XIX — начала XX века?

— Конечно, я думаю о них, но Щукина или Морозова своими учителями не считаю. Они были первооткрывателями, покупали современную живопись, которая была недооценена. В этом смысле они меня сильно опережают. Я бы, может, и покупал современную западную живопись — российская мне неинтересна, — но что-то не сложилось. Мне уже просто некуда ставить новые работы. Я считаю, что вещи нельзя покупать, чтобы держать их в хранилище, как делают некоторые мои знакомые. Их нужно выставлять, отдавать на экспозиции.

— А нонконформисты 1960-х — 1980-х вас также не интересуют?

— Меня это никогда не интересовало. Я в этой среде вырос. Ближайшая подруга моей мамы — мать Алика Меламида. Алик жил в соседнем подъезде. Первая живопись, которую я в своей жизни продавал, — это были работы Комара и Меламида. Когда они уехали в 1971 году и оставили работы в доме, мы с другом по пять, десять, двадцать рублей их продавали. Даже не с целью заработка — с целью популяризаторства. Я с этой живописью очень дружил. Ходил на «Бульдозерную выставку». А собирать это все мне не захотелось.

2014_05_03_aven-14 В.В. Лебедев. «Натурщица на фоне клетчатого пледа». Холст, масло. Вторая половина 1930-х годов

— От каждого из мастеров, работы которых есть в вашей коллекции, тянется ниточка в прошлое — к его учителям, в будущее — к его ученикам и последователям. Вы планируете расширение временных рамок вашей коллекции?

— В Англии у меня тоже есть собрание — коллекция советской довоенной фигуративной живописи: Дейнека, Пименов, Лебедев. Проблема с этими художниками заключается в том, что собрать представительную коллекцию невозможно — все значимые работы находятся в собраниях государственных музеев. Поэтому получается такая провинциальная коллекция, хотя в ней много интересного. У меня была идея собрать тоталитарное искусство России, Германии и Италии. Я начал с России и понял, что все в музеях и серьезную коллекцию не собрать.

— Ваше собрание составляют живопись и графика. Есть ли у вас интерес к смежным сферам искусства?

— У меня большущая коллекция советского фарфора, в основном Ломоносовского завода с 1917 по 1941 год. В этой коллекции более тысячи экземпляров. Она вполне сравнима с эрмитажной или с собранием музея самого завода. Эта большая академическая коллекция сейчас находится в Англии, будет описана, я очень хочу ее популяризировать. Советская живопись 1920-х — 1930-х мне очень нравится, но собрать ее музейную коллекцию невозможно, а фарфор я собрал. Возвращаясь к теме нонконформистов: если бы я собирал музейную коллекцию живописи, я бы собирал не их. Я считаю Гелия Коржева совершенно гениальным художником. Он для меня ассоциируется со временем, когда я рос, гораздо сильнее, чем Рабин, Комар и Меламид или даже Кабаков с Булатовым. Если бы у меня сейчас были площади, то я бы покупал Коржева.

У меня еще есть самая большая в мире коллекция майолики Врубеля — больше, чем в Русском музее или Третьяковке, включая тарелки, блюда Врубеля и Головина. Вся эта коллекция будет выставлена в Бельведере в Вене по случаю столетия Русских выставок, которые проводились в Вене в начале XX века. В память о своих латышских корнях я собрал большую коллекцию латышского фарфора, а также большую коллекцию Александра Древина и Надежды Удальцовой. Древин, как известно, латышский художник. Еще у меня есть коллекция агитлака, первым серьезным собирателем которого является Александр Добровинский.

— Фонд Виктора Вексельберга целенаправленно собирал произведения Карла Фаберже, а потом открыл частный музей, вернув в Россию большое собрание. Вы рассматриваете подобный пример применительно к своей коллекции?

— Большой вопрос, вернул ли он России коллекцию. Его собрание рассредоточено по всему миру, а коллекция так и осталась частной. Я думал над созданием частного музея. Вот только где? Может быть, в Москве, но здесь есть Третьяковская галерея, которая точно бьет меня по всем позициям, за исключением, может быть, работ Михаила Ларионова и частично Гончаровой, Кончаловского и Валентины Ходасевич. Кроме них, у меня нет ни одного художника, который был бы представлен лучше, чем в Третьяковке. Делать второй музей такой живописи немного странно.

— Вы дарили произведения из своей коллекции государственным музеям?

— Нет. Но последнее время я начал достаточно активно давать вещи на выставки. В прошлом году была выставка в Пушкинском, в этом году — в Австрии, через год — в Америке.

— И снова возвращаясь к системному подходу в формировании коллекции — за какими работами вы охотитесь сейчас? Что необходимо для заполнения нужных клеточек в карте коллекции?

— Есть несколько вещей, которые мне нужны. Их немного, может быть, максимум десяток, и я знаю, что они на руках. Они находятся в Москве, Лондоне и Питере. Из фундаментального у меня есть очень сильный Шагал 1920-х годов, а Шагала витебского периода 1910-х у меня нет, и я бы его с удовольствием купил. Мне интересна «Муза», которую купил Вячеслав Кантор. У меня есть самый разный Петров-Водкин, но многофигурной композиции, которыми он славен, у меня нет. У меня пока еще пополам с Кантором выдающийся Фальк, и я не знаю, кому он достанется в итоге.

Фотографии: Валентин Блох

Впервые опубликовано в журнале «Антиква» № 1(3) 2014