В понимании Запада художник - не столько профессия, сколько призвание. В России сегодня в слове «художник» безнадежно смешаны два значения - человек, профессионально владеющий ремеслом, и человек, умеющий оперировать смыслами.

2014_05_12_ Ozerkov Marie LeFleur Studio Студия Мари-Флёр Лефевр в HISK'е. Фото: hisk.edu

Слетал на несколько дней в Бельгию прочесть лекцию перед студентами HISK'а - Высшей художественной школы города Гента. Институция расположена, как сегодня принято, в комплексе зданий бывших казарм. Три последующих дня посещаю мастерские: студенты самые разные, но, в целом, тихие, улыбчивые. Никакого "артивизма". Голышом никто не бегает, формальдегидом акул не заливает, дерьмо в банки не закатывает. Все последовательно работают в той или иной технике - живописи, скульптуре, фотографии, инсталляции, перформансе. Добродушный бородатый парень Клаас Ванхее пишет половину картины левой рукой, а половину правой. Другой бельгиец Бенджамин Верховен сканирует экран телевизора с любимым фильмом. Вдумчивая девушка Лейла Айдослу скручивает и сколачивает материальные подборы из досок, фанеры и каких-то труб а ля Татлин. Итальянец Андреа Галиаццо делает римейки собственных детских карандашных рисунков.

На деле HISK выглядит не как арт-школа, а как престижная резиденция. Художники варятся в собственном соку и общаются в основном друг с другом, слушая время от времени лекции местных и заезжих специалистов, типа меня. Но, тем не менее, это именно школа. Новая школа XXI века - без зачетов и экзаменов, которую никто не прогуливает.

В XVIII и XIX веках классическое художественное образование учило художников искусству по своей природе и конечной сути декоративному - на выходе художник должен был уметь украшать как дома правящей знати, так и общественные интерьеры для демоса. Своими украшениями он должен был уметь выразить дух народа. То есть - сформулировать его. Фактически академии создавались государствами с целью получить профессионалов-практиков по общественно значимому оформлению частной и общественной жизни. Многие академии до сих пор так и работают, выдавая на-гора идеологических трубадуров. Прекрасно владеющих техникой и лишь ждущих того, чтобы по велению правящей элиты их умение было направлено в нужное русло.

В сегодняшнем демократическом обществе стран Европы подобных обязательств у художника нет. Никто его ничему по-настоящему не учит и никто ничего у него не требует. Решив стать художником, он должен пробиваться сам. Общество не ограничивает его деятельность, но и не стремится его куда-либо пристроить. Оно интересуется художниками лишь постольку, поскольку каждый из них умеет найти свою собственную аудиторию. Широкая общественность замечает художника только в том случае, если он делает что-то совершенно неожиданное в плане смысла и контекста. Но как он технически достигает выявления этого смысла - никого не волнует. Проще говоря, обществу не важно, умеет он вообще "рисовать" или нет. Важно, о чем он может "рассказать". Его потенциальные заказчики и покупатели, которые выбирают работы на рынке, реагируют лишь на уникальные смыслы.

После пристального профессионального внимания художников Баухауза к детскому творчеству на Западе с легкой руки считается, что каждый человек способен быть художником, а каждый нехудожник - это неразвившийся или загубленный художник. Это представление ведет к важному различию Запада и России. В понимании Запада художник - не столько профессия, сколько призвание. Умело или неумело реализуемое в каждом индивидуальном случае. Художник ничего не должен обществу, поскольку ничем ему не обязан. Не оно его учит и не оно "дает путевку в жизнь": он пробивается сам.

2014_05_12_ Ozerkov Academy Художник в Петербургской Академии художеств. Фото: artsacademy.ru

А в России сегодня в слове «художник» безнадежно смешаны два значения - человек, профессионально владеющий ремеслом, и человек, умеющий оперировать смыслами. Важнее для всех несомненно первое, и лишь специалисты знают, что все дело только в смыслах. А основная масса российских "заказчиков и покупателей" до сих пор уверена, что художник - это тот, кто умеет рисовать. Вот и наполняются частные дома и художественные фонды бессмысленными пейзажами и натюрмортами, а их авторы почивают на лаврах, считая себя выдающимися мастерами, и без остановки дают друг другу звания академиков и членов-корреспондентов.

Это несомненный результат скудости базового образования. За небольшим исключением российская элита живет девятнадцативековыми смыслами, унаследованными советской пропагандистской машиной, и иных смыслов просто не приемлет. Она почерпнула их из вкладки в учебник "Родная речь", и в анамнезе у нее не просто "Девятый вал" и "Буралаки на Волге", но "Мать партизана" и "Оборона Севастополя", "Завтрак тракториста" и "Дочь советской Киргизии". Других смыслов в рамках понятия искусство она увидеть не готова. Та же проблема здесь и в высшем профессиональном образовании. Что оно может дать художнику, если по-прежнему учит его лишь умению, но не учит генерировать смыслы? Вот и выдает академия профессиональных ремесленников. А чего ждет ремесленник, как не звука призывной трубы с идеологического фронта?

Западная школа не учит, а лишь немного направляет, дает художнику толчки к развитию. Если он вообще решает стать художником, то делает это целиком на свой страх и риск. Он свободен делать что хочет, но никто не обязан его за это любить. Российский же выпускник в глубине души всегда претендует на трудоустройство.

Любить искусство - одна из привилегий избранных интеллектуалов, которые не хотят погрязнуть в своей ежедневной суете; они никуда не торопятся и все успевают; у них есть время жить в собственное полноценное удовольствие. Я бы сравнил находимое и пестуемое ими современное искусство с новой музыкой. Уникальные, единичные смыслы современного искусства выглядят на фоне унылой массы создаваемых ремесленниками натюрмортов и пейзажей примерно так же, как новая музыка (скажем, Каравайчука) рядом с гимном РФ. Каравайчук хочет играет, а хочет нет. Его мелодия причудлива и восхитительна, но непонятна непосвященому. В фильме, снятом о нем журналом "Эрмитаж", Каравайчук произносит удивительный монолог о древних людях. О том что они делали фарфоровые шлемы-«оголовья» и бились ими друг о друга, слушая, как звучит фарфор. Этот фантастический рассказ, в который можно только влюбиться, полностью оторван от реальности. Прекрасна в нем именно поэзия безумных смыслов. В отличие от музыки Каравайчука, советский гимн звучит отовсюду ежедневно в шесть утра и в полночь. Исполнять его можно в разной аранжировке, со словами и без слов. Подобно тому, как висят на стенах бесконечно одинаковые пейзажи и натюрморты выпускников-ремесленников, миллионы людей ежедневно встают под его звуки от включенных на полную мощность радиоточек в заводских общежитиях, в казармах, в местах заключения. Гимн есть всегда, он неизбежен и неизменен, как вечное сияние рубинозвездного Кремля. "Художник обязан быть глашатаем перемен!" - говорит Эйзенштейну Малевич в гринуэевском фильме, который крутят сегодня в Манеже прямо у стен московского Кремля. Играющий Малевича актер при этом улыбается самодовольно, но как-то безнадежно, словно с того света.

2014_05_12_ Ozerkov Ghent

В последний день в Генте сходил посмотреть Гентский алтарь. В капелле собора Св. Бавона сооружена современная инсталляция, которую оценил бы Дэмиан Хёрст: алтарь помещен внутрь пространного стеклянного короба, в который можно уткнуться носом. Несколько створок на реставрации, вместо них - черно-белые копии. Все стоят с трубками аудиогидов и слушают описание алтаря под старинную музыку. Изумруды и рубины сияют в митре Вседержителя, в короне Девы Марии и в диадемах ангелов. Художников среди посетителей нет - вокруг, кажется, одни туристы.