Один из самых интересных участников фестиваля SKIF XVIII, голландский лютнист Йозеф Ван Виссем, когда-то задался целью вытащить, казалось бы, классическую музыку из академий в современные направления. В его альбомах рукой подать от Ренессанса и барокко до звуков принадлежащих новому веку. Наиболее известное из его последних достижений - саундтрек к фильму «Выживут только любовники», снятому его старым другом и коллегой по музыкальным делам Джимом Джармушем. В интервью ART1 Йозеф Ван Виссем рассказывает о собственных инструментах, сотрудничестве с Джимом Джармушем и с негодованием отметает теоретизацию старинной музыки.

Виссем и Джармуш — с лютней навек. Фото: Сара Драйвер

 

Как вы начали играть на лютне? Это не самый распространенный инструмент в наше время.

Правильнее будет сказать, что это лютня выбрала меня. Я с детства играл на классической гитаре, а тебе, в этом случае, дают и лютневые композиции. Так или иначе, ты знакомишься с репертуаром и композиторами. Через какое-то время я начал все больше интересоваться лютней и играть на ней. В моих занятиях она уже присутствовала, так что резких поворотов здесь не было. А еще немного позже я просто влюбился в этот инструмент.

У вас по мере развития мастерства появлялись собственные цели и сверхзадачи?

Одна из первых вещей, что сказал мой преподаватель, «Если ты хочешь зарабатывать лютней на жизнь, то должен сочинять собственные композиции». Мне такая установка была вполне понятна, и в этом я видел будущее — не только для себя, но и для лютневой музыки. Мне совершенно не нравилось, чему меня обучали в Голландии — я ведь голландец по происхождению — это были элементарные академические занятия, без вкуса и удовольствия. Мне была интересна история инструмента, контекст и «политические разногласия» в его развитии. Изначально лютня меня привлекала, но был и период, когда вся эта академия начала меня отторгать от нее и разочаровывать вообще. Тебе выдают набор жестких рамок и правил: «Играть надо вот так — и точка». Лютню как бы держат на музейной полке, и не более. И довольно быстро у меня появились собственные цели: продвинуть лютневую музыку куда-то дальше, сделать инструмент современным, показать разной аудитории, что он принадлежит не только ушедшим эпохам. Я начал экспериментировать с репертуаром и играть более странные вещи — например, мог взять классическую композицию, но сыграть ее задом наперед, или сочетать лютню с электроникой и field recordings. Мне хотелось показать, что лютня может быть доступна в наши дни, что это не какой-то элитарный инструмент из музыкальной истории.

На ваш взгляд, удалось преуспеть в задуманном?

Конечно, я прошел долгий путь. Мой первый диск появился в 2000-м, а сколько я еще работал до этого… Потребовалось время, ибо поначалу мои устремления казались сумасшедшими и для классиков, и для простой публики. Для одних — святотатство, для других — непонятно что. Ведь лютня, в отличие от гитары, не модный инструмент. И те, и другие смотрели на меня как на деревенского дурачка: гляньте, он играет классику задом наперед. (Смеется) Честно говоря, я иногда и сам себя так чувствовал. Но постепенно ситуация начала меняться. Кстати, сильно помогли компьютерные игры по мотивам Средневековья, для которых меня тоже просили что-нибудь сочинить. Получился довольно странный выход в свет. В то же время, ты играешь множество концертов, пользуешься любой возможностью засветить свои эксперименты. В итоге сформировалась публика, для которой мои попытки продвинуть лютневую музыку на иной уровень стали уже более понятными. Например, появился интерес в кинокругах — а здесь получается выход на еще более широкую аудиторию. Я вдруг обнаружил, что мои ранние работы тоже оказываются востребованны. Это было приятно даже не столько в личном плане, сколько из-за факта, что инструмент, который заслуживал внимания, наконец его получил. Лютня ведь не какой-то странный гаджет, это замечательный и очень красивый инструмент. Если она правильно сделана и настроена, то может звучать почти как рояль.

 

 

Существует несколько разновидностей лютни. У вас есть предпочтения?

Сейчас мой выбор — черная лютня, созданная на заказ при моем участии. От начала до конца потребовалось 14 подходов в мастерской. У нее 26 струн, это позволяет получать глубокий бас и хорошую реверберацию, что мне очень нравится. На ней басовые струны не нужно прижимать, ты просто играешь на них левой рукой в дополнение к аккордам, примерно как на фортепиано. Я предпочитаю использовать ее звук на концертах. А в студии в ход идет лютня образца Ренессанса — у нее другой строй, а у звука атака больше подходящая для записи. Настраивать инструмент можно тоже по-разному, мой любимый строй — си-минор барочной лютни, грустные аккорды. С моими композициями, довольно мрачными, в самый раз.

Вы в своих трудах как-то ориентируетесь на корни лютневой музыки — или только всё вперед и вперед без оглядки?

Мои работы — это в чем-то эмуляция. В моих новых композициях, например, я цитирую барочные произведения, а потом повторяю их задом наперед. Конечно, я использую классическую лютневую технику игры. И я бы еще раз подчеркнул, что это эмуляция — ты встраиваешь приемы в свою музыку, не цепляешься за корни, но растешь от них. Многие музыканты скорее имитируют игру — исполняют произведение, стараясь сделать это так же, как в XVI веке. Но, по-моему, это неправильно — как если бы старательный японский музыкант один в один переигрывал Kiss. В этом нет ничего оригинального или личного. Важнее знать корни, но пытаться делать что-то новое. И пусть звук или композиции будут, по мнению «классиков», вызывающими, но ты, на самом деле, будешь играть новую музыку.

Вы сами себя как назвали бы — авангардным, неоклассическим или альтернативным музыкантом?

Никогда не пытался анализировать себя с такой точки зрения. Это все ярлыки. Назвать можно кого угодно как угодно. Для меня лютня — это в некотором роде инструмент протеста против современных установок в обществе. Она сделана из дерева, в нее не встроены высокие технологии, это не экран компьютера. Это инструмент простой и прямой коммуникации со зрителем. Знаете, я в последнее время часто удивлялся, почему мы, люди, перестаем общаться друг с другом напрямую? Все происходит через этот экран.  Если хотите назвать такую позицию авангардной — пожалуйста. Но даже если вы повторите этот термин десять раз подряд, реального смысла в нем не прибавится.

 

 

Саундтрек к фильму «Выживут только любовники» на данный момент стал одной из высших точек в вашей карьере. Вас не огорчает, что выход на более широкую публику оказался привязан не столько к чистой музыке, сколько к кино и имени Джим Джармуш?

Я не считаю, что для меня это такая уж большая проблема. Да и сам саундтрек удался. Это фильм о музыканте, и кроме меня над ним работало еще много разных артистов. Хочется верить, что моя музыка стала известна не только благодаря этому фильму. Я даю много концертов, надеюсь, какую-никакую аудиторию мне и так удалось построить. Что важно, в этом саундтреке мне удалось сохранить собственную специфику — кем я был раньше, что мне интересно, как я играю сейчас. По моему честному мнению, пресса еще и поторопилась забыть этот фильм. Он ведь так же осуждает современное общество — для меня это важный момент. «Выживут только любовники» — произведение критическое. Не мэйнстрим и не блокбастер, основной месседж которого насилие ради потехи. Главный герой фильма, Адам, называет людей «зомби» — и вполне обоснованно: достаточно оглядеться кругом, сразу все станет понятно. Думаю, что мне, так или иначе, довелось бы участвовать в саундтреке. Мы с Джимом уже выпустили три альбома, я играл музыку, которую хотел играть в данный момент. Поэтому для меня ситуация не выглядела странной. Ну, и не забудьте, что я вообще поклонник фильмов Джима, в противном случае мы бы даже не встретились. Я бы еще и сам начал напрашиваться. (Смеется) Впрочем, это был совсем тот случай, когда артист требует от агента звонить режиссеру с интересом об участии в саундтреке. У нас все сошлось совершенно естественно.

Вы себя с Адамом не отождествляли, между делом? По-моему, в чем-то вы похожи — живете в наши дни, а корни в далеком прошлом.

Надо же, что вы подметили. Расскажу забавную историю. На вечеринке в Каннах, посвященной выходу фильма, Том Хиддлстон (Актер, сыгравший главного героя — прим.ред.) сказал, что, входя в роль, представлял меня на месте Адама. Так что в чем-то вы правы. И еще один момент, о котором уже я говорил Джиму: поход в музей, без малейшего желания рассматривать экспонаты. Можно сказать, деталь моей собственной биографии. (Смеется) А Джим любит вводить в фильмы где-то услышанные или увиденные моменты, которые могут сойтись с происходящим по сценарию. Он считает, что в этом случае действие более естественно.

 

 

Расскажите, как вы встретились и как начали работать вместе?

В Нью-Йорке. Я дал ему пару своих дисков, и он, как выяснилось, заинтересовался. Джим попросил еще лютневой музыки и предложил встретиться. Отлично помню, что это был бар на Манхэттене, где мы пили зеленый чай. Разговорились, подружились. Джим тоже что-то играл, мы обменивались своими новыми композициями. В итоге начались живые выступления, репетиции и записи. Обычно я не очень склонен углубляться в какие-то личные моменты, но, в целом, все произошло именно так. Нас можно отнести к одному поколению, хотя Джим чуть старше меня. И мы оба интересуемся историей, музыкой, писателями-мистиками вроде Уильяма Блейка и Эммануила Сведенборга. Наш музыкальный бэкграунд тоже совпадает — новая волна, no wave. В общем,  у нас оказались общие вкусы и похожее восприятие искусства и культуры. Возможно, это совпадение, возможно нет.

Какой фильм Джима Джармуша вам нравится больше всего?

«Более странно, чем в раю». Минималистичный, почти без движения. Я его посмотрел как только он вышел в первой половине 80-х. Я был поражен, что в нем нет последовательного действия, скорее набор сцен. Для меня тогда это было открытием.

Как протекает ваш процесс в студии?

На первых порах я записывал свои лютневые кусочки, давал их Джиму, а он что-то играл под них. Потом я доигрывал еще что-то — и снова он. После всего записывали его вокал. Работали мы с четырехдорожечным магнитофоном, получался настоящий лоу-фай. Иногда что-то играли вживую в одном помещении, хотя я не большой поклонник такого способа. Я люблю записывать свою лютню сам, потому что представляю, какой звук хочу получить. Максимум, что мне нужно, это магнитофон и звукоинженер. Бывало, что я отправлялся к Джиму домой и записывался у него в ванной. Кстати, большая часть альбома «The Mystery of Heaven» была сделана именно таким образом. Вокал Джима я здесь добавлял к лютневым или гитарным вещам уже при помощи компьютерных программ. Чистый DIY (Do It Yourself, «сделай сам» — прим.ред.).

 

 

В Нью-Йорке вы читали лекции под названием «Liberation of Lute» — «Освобождение лютни». Заявление довольно громкое. Могли бы вы обозначить основные тезисы?

(С воодушевлением) Теоретики пытаются элементарно повторить композиции, которым 400 лет и годами обучают музыкантов, сидя в собственных рамках. Конечно, на этом можно зарабатывать неплохие деньги. Но подобное обучение не имеет отношения к простым людям, которые, скажем, смотрят Евровидение. Лютня ими просто отвергается, как что-то очень специфическое, некий инструмент с университетской разве что ценностью. Лютню надо освободить от академиков, которые держат ее на музейных полках и втискивают в им одним нужные правила. Это просто смешно. Нам ведь, на самом деле, никто не может точно сказать, как на этом инструменте играли в эпоху Ренессанса! Нет никаких записей, нет людей, которые могли бы уверено заявить, «Да, вот этот звук. Вот эта манера». Все в прошлом, нам остались только инструменты и ноты.

Представьте себе те времена. Люди были меньше — в простейшем биологическом смысле. Не было такого шума, как сейчас — дорожное движение, фон создаваемый современными заводами и электричеством. Звуковая атмосфера отличалась от сегодняшней! Все было гораздо тише, чем в наши дни. Из-за этого люди и музыку слушали в ином контексте, и в другой среде. И сейчас нам выдают теорию игры на лютне — да это не больше, чем фантазии! А ты можешь взять инструмент, посмотреть на ноты — и сыграть адекватно тому, что происходит вокруг тебя, натолкнуться на совершенно неожиданные идеи. Слушатель должен почувствовать, что старинная музыка играется сейчас — а дальше уже можно отправляться к историческим книгам. Такая музыка должна именно развивать представление о себе, но не наставлять на какие-то конкретные и обязательные правила. Это же не экономика. Воображение — главное понятие в таком случае!

 

Фестиваль SKIF XVIII проходит 16-17 мая в Центре современного искусства им. Курехина.