В конкурсе Каннского кинофестивале в этом году — два украинских фильма. Один из них - «Племя» – полнометражный дебют ярко заявившего о себе коротким фильмом «Ядерные отходы» режиссера Мирослава Слабошпицкого. В интервью Art1 Слабошпицкий рассказал о своем дебюте и о том, почему в нем не произносится ни одного слова.

"Племя". "Племя".

Иван Чувиляев: Насколько я помню, после «Ядерных отходов», которые получили гран-при в Локарно, вы собирались снимать полный метр на ту же тему, о Чернобыле. Куда тот проект делся?

Мирослав Слабошпицкий: Еще до «Отходов» я снял другую короткометражку, «Глухота». Это было в 2009 году, она участвовала в конкурсе Берлинале, потом я даже за него получил всяких призов немножко. Позднее, уже в 2010 году, я получил поддержку фонда Хуберта Балса на Роттердамском фестивале — на фильм про глухих. Просто потому что я им предоставил, кроме всяких прочих бумаг, одиннадцатиминутный фильм — он выступил как пилот полного метра. В общем, получил я поддержку, и когда снимал «Отходы», сценарий «Племени» был уже завершен. А с «Отходами» никто не прощается. Сейчас вернусь из Канн, приведу в порядок черновики. Они все-таки вышли из моей фрустрации по поводу того, что полный метр снять я тогда не смог. Его пришлось урезать до короткого — просто потому что снимать было негде. Так что теперь я наконец возьмусь за фильм о Чернобыле. Правда, сейчас у нас некоторые перестановки в Госкино, ушла его глава Екатерина Копылова, с которой была связана система питчингов и все то, что происходило в украинском кино в последние годы. Теперь неясно как система поддержки кино будет функционировать — и будет ли функционировать вообще.

ИЧ: Я потом про все эти перемены еще спрошу, а сейчас расскажите, как так получилось, что «Глухоту» и «Племя» вы сняли с глухонемыми в качестве актеров? Откуда вообще взялся сюжет про интернат для глухонемых?

МС: Вообще они предпочитают, чтобы их называли глухими — слово «глухонемые» считается неполиткорректным. Откуда взялся этот сюжет?.. Я в детстве жил напротив интерната для глухих. И примерно класса со второго знал, что хочу снимать кино. Ну и как-то это сошлось: меня вид обитателей этого интерната всегда завораживал. И потом, это же вообще интересная идея — сделать современную немую картину. Штука даже не в том, чтобы сделать немое кино — под влиянием Чаплина, Китона или Веры Холодной. Как в фильме «Артист». Потому что там они все-таки общаются с помощью пантомимы. Есть титры, но главное — какие-то характерные выразительные жесты. Мне же хотелось не идти по пути буквальной стилизации, как у того же Хазанавичуса: по фабуле это скорее вестерн и дворовая песня. Герои тут общаются, ничего не преувеличивая. Но при этом когда глухие оказываются рядом — происходит невероятный эффект, обмен эмоциями. Я только сейчас понимаю, что это меня и завораживало — то, что это такое же общение, как всегда, только без слов. Поэтому оно такое выразительное.

ИЧ: Все, кто в «Племени» играл — не являются профессиональными актерами. Как вы их нашли?

МС: Кастинг длился что-то около года. Мы сотрудничали с украинским обществом глухих, есть ряд театров для глухих — в России их штук семь, в Украине один. Но оттуда, кстати, к нам никто не попал. Вообще, глухих совсем на свете не так много — что-то около одной десятой процента. Но им, естественно, необходимо общение — и это нормально, когда у парня из Киева невеста живет в Новосибирске, и они умудряются поддерживать контакт. Глухие поэтому — наверное, самые активные пользователи социальных сетей. Вы в сети как раз и искали актеров: завели себе страницы Вконтакте, попросили о помощи специализированные сайты, форумы — и в России, и в Болгарии, и в Азербайджане. Расклеивали объявления в специализированных школах. В итоге на удивление много людей откликнулось. Они очень мобильны и разбросаны по всему свету: главный герой и антагонист из Киева, девушка из Гомеля, два парня из маленького города Шепетовка, и один из Рязани.

ИЧ: Ну, как их искали — понятно, а как происходил и на чем основывался собственно отбор для работы в кадре?

МС: Сначала они присылали анкеты-фотографии, потом мы приглашали кого-то на пробы, снимали маленькие эпизоды. Ведь в эмоциональном плане они абсолютно ничем от нас не отличаются. Есть тихони, есть лидеры. Кто-то мелким жестом говорит, у кого-то он широкий, харизматичный. Только это все еще заметнее, чем у нас, как будто оголено.

"Племя". "Племя".

ИЧ: А как они себя чувствовали перед камерой, могли раскрепоститься, этот контакт разыграть, а не пережить?

МС: Вам виднее, конечно. Но мне кажется, они фантастически органичны — кто-то менее талантлив, кто-то более. У нас были переводчики, которые работали с ними, помогали группе с актерами общаться, мы же делали все, чтобы они себя более-менее комфортно чувствовали. Ну, и дублей было — от семнадцати обычно, не меньше.

ИЧ: Кстати про дубли — вы же, вроде, фильм собирались снимать на пленку.

МС: Да, была такая мечта. Но это чистая маниловщина, у нас же планы по шесть минут. Пленка бы слишком быстро, с учетом дублей, кончилась. Это роскошь, которую я не могу себе позволить.

ИЧ: Возвращаясь к разговору про нынешнее состояние дел — ведь уже лет пять как говорится про новую украинскую волну, «украинских злых», к которым относят и вас. В некотором смысле участие «Племени» в конкурсе Канн — доказательство того, что тренд есть и развивается. А расцвет вообще — будет?

МС: Черт его знает, что будет. Нам всем было страшно приятно, что про тех, кто снимал в последнее время в Украине кино, лестно отзывались критики и фестивальные отборщики. Но проблема в том, что мы могли себе позволить работать только в коротком метре — до поры. Ситуация получилась в моем, например, случае такая: фильм уже вызрел и перезрел во мне, к сорока годам я его миллион раз про себя, в фантазиях снял и переснял. А на выходе получились «Отходы», короткий метр. То есть выхода амбициям, идеям и прочему не то что не было — он был крохотный. И вот теперь я созрел до полного метра. И Володя Тихий (режиссер, создатель альманахов «Мудаки. Арабески» и «Украина, гудбай») снял полный метр, «Зеленую кофту». Насчет остальных не знаю. То есть не хочется, конечно, так думать — но непонятно, будет ли выход у этого всего. Дойдем ли мы до поры зрелости. Наверное, дойдем.