Петербург Пушкина, Гоголя и Достоевского много раз описан и давно исхожен. Оказалось, что по Петербургу Хармса тоже можно проложить маршрут. Так появился «Хармс. Маршрут Старухи» — спектакль длиною в день и протяженностью в десятки километров. Спектакли-бродилки уже несколько лет являются европейским театральным трендом. Теперь и в Петербурге.

83881_9001

Стартовой точкой стал двор дома неподалеку от квартиры Хармса, финальной – Лисий нос, куда герой рассказ «Старуха» вез-вез упакованную в чемодан престарелую покойницу, но так и не довез: украли. Перформанс на тему кражи чемоданов был разыгран прямо в первых четырех вагонах поезда, уходившего с Финляндского в 18.01. Впрочем, выступления коммивояжеров давно заставили заподозрить электричку в том, что это – готовая сценическая площадка. Свою сценичность доказали самые неожиданные места города. Вернее так: границы между городским ландшафтом и театральными подмостками на время как будто бы стерлись. В одном из открытых окон на саксофоне играет юноша – допустим, я узнаю этого артиста. Узнаю и студента-продюсера Академии театрального искусства, который манерно покуривает трубку, сидя на крыше флигеля. Но когда мимо проезжает мотоциклист, а у него на всю катушку звучит классическая музыка, или нас (мы – это девять следующих по маршруту групп, возглавляемых гидами) провожает грустными глазами сидящий на парапете подвыпивший мужчина, а потом рядом проносится вихрь кружащихся в танце кришнаитов, тут нетрудно растеряться. О пожилых дамах и вовсе говорить не приходиться («На дворе стоит старуха и держит в руках стенные часы. Я прохожу мимо старухи, останавливаюсь и спрашиваю ее: «Который час?»).

Режиссура маршрута если и не предусматривала этих персонажей, то отнюдь их не отторгала, ведь спектакль и был целиком построен на синтезе фантазии и документальности – хармсовской и сегодняшней. Так, в преддверии эпизода-спектакля в музее-квартире Зощенко (такая же была у Олейникова – прототипа Сакердона Михайловича) мы вдруг оказывались лицом к лицу с официантом ресторана "Мама Рома", служебный вход которого – в том же дворе. Вася выходил покурить, обнаруживал вокруг готовую публику и зачитывал, пользуясь случаем, якобы сочиненные им «страшилки». И неважно, все ли сразу же узнавали прекрасного молодого артиста Андрея Панина или принимали за чистую монету его форму и манеры «пацана с района» (подобный принцип псевдохэпеннинга в спектакле «НеГамлет» когда-то использовал Андрей Могучий). Важно, что граница между персонажами и «настоящими» обитателями нашего «самого умышленного города в мире» становилась по мере продвижения по маршруту все более зыбкой.

Если приглядеться к мемориальной табличке на улице Маяковского, то выясняется, что всю свою сознательную жизнь Хармс прожил в Петербурге, более того – шестнадцать лет по одному и тому же адресу с перерывом на ссылку. Чем не повод для паломничества? Хронотопы биографии Хармса и рассказа «Старуха» пересекались на протяжении всего пути: магазин на углу улиц Некрасова и Маяковского – разумеется, ближайший к квартире Хармса и одновременно тот, в котором герой «Старухи» встречает в очереди за хлебом «дамочку». Белокурый юноша в гетрах и девушка в синем атласном платье разыгрывают встречу в очереди, а потом, протискиваясь по вагону, пытаются разыскать друг друга в старинном трамвае, который везет зрителей к Финляндскому.

Но дискретность – принципиальное качество этого спектакля. В музее Ахматовой сочинять историю о чудотворце на фоне сюрреалистического полотнища будет другой артист, падать пьяным с крыши и биться в закрытые двери галереи «Сарай» (потому что управдом «завтра будет, не сегодня») – третий, а пить водку с Сакердоном и зрителями в квартире Зощенко – четвертый. Этот чудак и непризнанный гений – наш петербургский герой, такой же, как Раскольников или пушкинский Евгений – его можно встретить повсюду, и в каждом из нас он тоже сидит.

Каждая из частей придуманного Константином Учителем – педагогом Академии и музыковедом – проекта по отдельности разрабатывалась студентами-режиссерами. Какие-то части оказались более органичными замыслу, какие-то – менее, но ни одна из них не была иллюстрацией к рассказу. Рассказ стал отправной точкой для ассоциаций – поэтических и абсурдных, а то и психоделических. Полуголый человек в ушанке бегал за окнами музея и измазывался мясом, разложенным на подоконниках, в тесном и темном коридоре коммуналки появлялись три одинаковые старухи кряду, а группа «Организмы» вдохновенно исполняла собственный хит «Волосатые ноги бабушки» в то время, как в саду Фонтанного дома оркестр репетировал хорал Баха.

Но одним из самых сильных впечатлений спектакля стала не музыка, а тишина, возникшая, когда на Малой Конюшенной (поблизости от Петришуле, в которой учился Хармс) нам выдали беруши и конверты с фрагментами дневниковых записей писателя. Их нужно было вскрывать один за другим, следуя по Невскому проспекту и останавливаясь по указанным адресам. В конвертах — строчки, полные боли. И когда шум Невского превращается в отдаленный плеск моря (прямо как в «Стране глухих»), внутри начинает складываться какой-то отдельный, свой собственный спектакль. Свернув и оказавшись на Манежной площади, вдруг поднимаешь голову и видишь, что на часах у Зимнего стадиона 14.45. «Тут нет стрелок", — говорю я. Старуха смотрит на циферблат и говорит мне: "Сейчас без четверти три».