В фестивалях «Музыка Большого Эрмитажа» существует постоянный проект «Новый норвежский джаз». В его рамках примерно раз в полгода выступают наиболее интересные артисты в области импровизационной музыки из Норвегии. Идея пригласить трубача Нильса Петера Мольвера появилась давно, и выход альбома «Switch» в начале этого года стал подходящим поводом. Еще в конце 90-х дебютный альбом Мольвера «Khmer» производил сильнейшее впечатление новаторским смешением джаза с элементами этнической музыки и электроникой. Новейшая его работа кажется не менее значимой, но уже за счет обратного процесса - обращению к более мелодичному, порой откровенно лирическому звучанию.

Нильс Петер Мольвер уходит в тень.

 

Музыка из альбома «Switch» словно балансирует на грани между между компьютерным и человеческим  и, как кажется, идеально описывает переходные состояния сознания - между сном и бодрствованием, например.

Да, такое осознанное сновидение!

Считаете ли Вы в таком случае, что собственные состояния окружающая среда как-то влияет на музыку?

Конечно. Это может быть очень неявное влияние, но несомненно оно имеет место. В широком смысле, музыка - явление того же порядка, что и природа. В ней есть свои волны или периоды, как и в жизни человека, поэтому музыка и затрагивает нас, мы можем входить с ней в резонанс, потому что мы части этого природного единства. Хотя любое восприятие очень индивидуально - я знаю людей, которые путешествуя по Камбодже, слушали «Khmer» и говорили потом, что мне удалось потрясающе точно передать тамошнюю атмосферу. Но я никогда не был в Камбодже, и слово «кхмер» было для меня лишь акустический образом. Или, например, про ранние записи Яна Гарбарека все говорили вспоминая фьорды и картины норвежской природы отразившиеся в них — хотя Ян жил все это время в своей квартире в центре города. То есть твое эмоциональное состояние гораздо больше сказывается на восприятии музыки, чем физическое местоположение.

 

 

Это совпадение или, скорее, закономерность, что именно в Норвегии появляются такие музыканты как Ян Гарбарек,  Арве Хенриксен или вы — со негромкой манерой звукоизвлечения и экспериментальным подходом, сочетающим камерный джаз с традиционной музыкой? Чувствуете ли вы некую состязательность на этом поле?

Ну, во-первых, музыка не имеет отношения к состязательности вообще. Хотя, пожалуй, можно сказать, что проживание в таком тихом и открытом месте как Норвегия накладывает свой отпечаток. И, конечно, народная музыка со своей характерной меланхолией оказывает влияние. Я думаю, что все известные норвежские музыканты, такие как Ян, Терье Рипдал, Йон Кристенсен - каждый из них имеет свой индивидуальный подход, но то общее, что объединяет их всех, это некая базовая музыкальная платформа. Она отличается от традиционного джаза с афро-американскими корнями, и это все проявилось, когда они стали импровизировать у Манфреда Эйхера на лэйбле ECM. Ведь импровизировать можно не только на темы фольклора, классической или рок-музыки. Импровизация есть еще и в самой работе со звуком.

В то же время, в Норвегии есть и отличные джазовые музыканты в традиционном смысле, но я не отношу себя к таковым. Я считаю, что важно проявить свой персональный подход. То же самое с Яном, хотя в начале 70-х он играл что-то вроде фри-джаза. У Арве немного другая история, он гораздо больше идет от электроники.

Когда я записывал «Khmer», альбом был отражением всего, что я слушал в то время — а слушал я очень много, без каких-либо предрассудков, в том числе много народной музыки со всех концов света. И в этом смысле вдохновляющим примером открытости для меня был Дон Черри, который играл с североафриканской или азиатской музыкой. Для меня он один из настоящих родоначальников того, что мы называем world fusion.

Есть ли на ваш взгляд определенные тенденции в современном скандинавском джазе, и ощущаете ли вы себя частью этого движения?

Возможно, поскольку все, как я говорил, движется волнообразно. В конце 90-х случился подъем, который позволил говорить о норвежской музыке как отдельном значительном явлении. Но, на мой взгляд, настоящий музыкант никогда не думает о том, чтобы совпасть с неким трендом. Его задача выразить волну, которую он переживает, а трендом это потом называют слушатели. Если они считают то, что я делаю основанием некой тенденции, то я не против, но специально на это не ориентируюсь.

 

 

 А на какой волне появился «Switch»?

В каком-то смысле он буквально просочился наружу. У меня давно была идея привлечь гавайскую гитару с ее сплошным парящим звуком, похожим на океанские волны, и ее сочетание  с трубой будоражило мое воображение. Получилось именно так, как я себе представлял - если угодно, таков мой тренд на сегодня.

Если рассматривать такой тренд как интуитивное ощущение времени, как нечто витающее в воздухе, то мне кажется, что в 90-е шло интенсивное исследование возможностей электроники в искусстве, а сейчас это уже слишком общее место, и идет обратная волна - поворот в сторону человечности.

Да, пожалуй. К слову, мой нынешний концертный проект почти целиком аналоговый, акустический - я использую лишь немного электроники, чтобы подкрасить звучание трубы. Но, опять же, на другой волне я продолжаю работу с электронными музыкантами. У меня есть текущие проекты с Vladislav Delay и Яном Бангом, и они как раз крайне насыщены электроникой.

Насколько внимательно вы следите за ее развитием сегодня, и каковы последние открытия?

Мне всегда нравилось минималистичное берлинское техно. Совсем недавно я записал альбом «1/1» с Морицем фон Освальдом. Надо сказать, что у таких музыкантов как Мориц или Рикардо Вильялобос довольно сложная техника: в каком-то смысле они  «очеловечивают» электронику. Конечно, есть и более поп-артовые проекты, как The Knife, которые мне очень нравятся своей отточенной манерой исполнения - я тоже причисляю их к электронной музыке. Еще я слежу за Monolake, да и вообще многое, что делают немцы на этом поле мне интересно. Есть очень крутой финский парень, о котором я уже говорил - Vladislav Delay. Хотя в целом, я не могу сказать, что слушаю так уж много техно в чистом виде, скорее меня привлекает подход, при котором люди используют электронику как инструмент выражения своих эмоций и состояний.

 

 

На какой трубе вы сейчас играете? Что вообще формирует хороший звук у этого инструмента, помимо мастерства исполнителя, разумеется?

В каком-то смысле не так уж важно, что за инструмент. Сейчас я играю на английской трубе ручной работы Eclipse — с довольно большим мундштуком. Раньше я использовал Yamaha, и в целом их инструменты очень хороши. Вообще, у меня было много разных инструментов, но в целом я не зациклен на желании обязательно перепробовать все вокруг. Для меня звук — это скорее вопрос не инструмента, а манеры игры. Он имеет отношение больше к умению владеть своим телом, дыханием, для того чтобы извлекать открытый теплый звук.

Вообще, труба, в отличие, например, от скрипки, имеет относительно небольшой жизненный срок: через определенное время она начинает вибрировать, и это признак того, что пора менять инструмент. Я, вот, скоро буду менять свой Eclipse на новый — этого же производителя. Мастера здесь очень чутко чувствуют все тонкости.

Я знаю, что Йон Хассел предпочитает классические инструменты Vincent Bach, но он играет так мягко, что труба звучит как североафриканская флейта или голос. А у Мориса Брауна очень необычная труба, я никогда не встречал такого вычурного дизайна — оказалось, эти индивидуальные инструменты на заказ делает умелец в Швейцарии.

Я сразу вспомнил Аркадия Шилклопера, который славится виртуозной игрой на самых странных инструментах, вроде альпийского рога. Он давно сотрудничает с Михаилом Альпериным, который живет в Норвегии, возможно, вы их знаете.

Да, я их хорошо знаю — великолепные музыканты. Это, кстати, отличный пример русской импровизационной музыки, которая не похожа ни на что другое, и так же, как и норвежская музыка, очень далека от стандартов американского джаза. В каждой стране есть что-то неповторимое, и для каждого явления из этого многообразия есть своя ниша. Что-то поднимается на гребне волны, потом ему на смену приходит нечто другое - как и в природе.

 

 

Что из всего этого многообразия повлияло на Вас, как музыканта в первую очередь?

Все! Но первое, что произвело на меня сильнейшее впечатление и, пожалуй, определило жизненный выбор, когда мне было всего 4-5 лет — это джаз на старых граммофонных пластинках. Их нужно было прослушивать еще на старом аппарате с ручным заводом. Это были записи Луи Армстронга с Билли Холидей и оркестром — я заиграл их до буквально дыр. Думаю, что именно поэтому, когда отец спросил меня на чем я хотел бы играть, я не задумываясь ответил, что на трубе. Я в детстве слушал так много Билли Холидей, что в 4 года даже выучил «Summertime» на английском — когда к родителям приходили гости, всегда был коронный номер в моем исполнении. Позже, лет в 8 я основательно подсел на Херба Альперта и The Tijuana Brass.

Позже я слушал массу всего, поддаваясь и сопротивляясь каким-то веяниям, пока уже будучи музыкантом, не услышал Йона Хассела, и это стало своего рода откровением. Я облегченно выдохнул и понял, в каком направлении стоит искать свой звук, потому что традиционный джаз, которому я учился в 18-20 лет никогда не был полностью моей территорией. А потом я открыл для себя world music  - японскую флейту сякухати, армянский дудук, арабские инструменты, флейту североамериканских индейцев. Все это сильно изменило представления об игре на моем инструменте, все будто сфокусировалось в едином видении.

Ну, и конечно же, Майлз Дэвис всегда был мощным влиянием, потому что он никогда не задумывался о каком-то стиле, а просто мастерски делал все, что ему было интересно. Он всегда был в поиске. Итак, говоря о музыкантах, которые на меня повлияли, я точно могу назвать Луи Армстронга, Херпа Альперта, Майлза Дэвиса, Йона Хассела и Дона Черри.

Собираетесь ли вы переиздавать свои старые записи на виниле? Все-таки джазовая музыка и пластинки, кажется, исторически неразделимы.

Возможно, я бы и хотел, но это вопрос скорее к лэйблу Sony. Буквально на днях я разговаривал в Нью-Йорке с представителями фирмы, и они явно дали понять, что при всем нынешнем подъеме интереса к винилу, даже у крупнейших артистов продается всего 3-4 тысячи копий. То есть с финансовой точки зрения для них это не очень перспективная история. Возможно, если поклонники винила напишут официальное обращение Sony, то там изменят свое мнение. Но я лично вряд ли могу повлиять на такое решение.

 

 

 

Нильс Петер Мольвер выступает 9 июля на фестивале «Музыка Большого Эрмитажа».