Петербургский фотограф и графический дизайнер Ксения Диодорова, прожившая на Памире весь январь, запустила кампанию по сбору средств на издание книги «В холоде» о жизни семей трудовых мигрантов в Таджикистане и в России. В интервью ART1 Ксения рассказывает о своем проекте, поездке в Горный Бадахшан и общении с людьми, изменить отношение к которым и призвана будущая книга.

_MG_8574

Вы уже давно снимаете, и в основном это сюжеты из других стран. Замысел проекта о трудовых мигрантах – он родился во время многочисленных путешествий, или эта идея возникла под впечатлением от того, что происходит у нас? 

Мой замысел с самого начала касался именно темы трудовых мигрантов в России: хотелось снять историю, которая могла бы хоть частично поменять отношение к этим людям. У многих при слове «мигрант» на голове будто загорается красная лампочка. Они апеллируют к аргументам, которые касаются скорее государственного и экономического уровней проблемы миграции. Но простые люди никак не могут, к сожалению, повлиять на то, чтобы их государство, например, активно вкладывалось в разработку новых месторождений и создавало рабочие места. В этом проекте я оставляю любые разговоры на тему политики или экономики в стороне. Моя задача – сделать так, чтобы обычный человек по-другому посмотрел на тех, кто находится рядом.

Ведь это неестественно, когда пассажир, садясь в маршрутку, сходу обращается к водителю-мигранту на «ты». Почему так? Недавно у нас в студии состоялась презентация проекта. Многие пришли с детьми. На следующий день мама одной девочки шести лет написала в своем блоге «После ксюшиной лекции Злата, выходя из маршрутки, особенно уважительно сказал водителю "До свиданья"». Вот такой нужен результат.

Ваша история лишена шаблонной подачи, которую мы обычно видим в фотоисториях о мигрантах. Нет бедных таджиков, таскающих цемент на стройке или обреченно общающихся с полицейскими. Проект оригинален тем, что раскрывает тему «в обход». Сам образ гор, холода, обособленности – как он появился?

Я стремилась показать человека, а не набор привычных и заметных сюжетов. Два года назад у меня была идея снимать женщин-мигранток – делать постановочные портреты, на которых мы сначала видим, красивую женщину, а уже потом читаем, что это Гульмира из Узбекистана и работает она кассиром в «Перекрестке».

1_1_Diodorova Белье в долине сохнет несколько дней. Вода с него стекает и сразу замерзает.

Еще мне всегда хотелось снять историю про изоляцию в горах, когда жители высокогорных деревень оказываются отрезанными от мира на несколько месяцев. Они запасаются провизией и живут все это время в замкнутом пространстве. И у меня была мысль «заточиться» вместе с ними, наблюдать и снимать такое медленное, почти неподвижное время, ведь это практически небывалая штука. А потом я познакомилась с одним замечательным антропологом, Тохиром Каладнаровым, который сам памирец – он и заразил меня Памиром. Так все слилось в одну большую историю, ставшую проектом «В Холоде».

У вас заранее была цель представить проект в виде книги, или все дальнейшие идеи складывались в процессе съемок и встреч с людьми? И вообще, насколько вы серьезно готовились к поездке – статьи, общение с теми, кто уже там был. Или это сознательно отсекалось, чтобы попасть абсолютно неподготовленной в незнакомую среду?

Я сразу знала, что это будет книга, я даже во сне ее видела, прямо разворотами. Холод был моим ключом, буквальный, климатический и социальный холод, там и здесь. Поэтому я целенаправленно ехала зимой. Я выбрала долину, где самые плохие дороги, а потому медленнее приходит цивилизация, лучше сохраняется культура и традиции. Весь январь я ездила по долине Бартанга, останавливаясь в разных кишлаках по 3-4 дня. Там искала семьи, где есть родственники, находящиеся на заработках в России. Сначала я думала, что мне придется подолгу искать такие семьи. А оказалось, такие истории есть почти в каждом доме.

Изначально это была абсолютно самостоятельная поездка или вы ездили в составе какой-нибудь группы, экспедиции? И как происходило знакомство и общение с людьми – вам там помогали?

В Душанбе я прилетела одна, и меня там встретил местный водитель, один из тех, кто на частных внедорожниках отвозит людей в горы и обратно. Общественный транспорт далеко в горы не ходит. Из Душанбе до долины Бартанга 560 километров, больше 15 часов в пути. Пассажиры скидываются по 100 долларов, чтобы добраться домой или обратно, в столицу. Набивается полная машина людей, и я ехала точно так же. Родственники этого водителя живут в долине, куда я собиралась попасть. И он очень проникся проектом, так как сам долго жил в России и чуть не погиб — националисты воткнули ему отвертку под сердце в метро. Он очень помогал, без него ничего бы не получилось – возил через лавины, и замерзшие озеро и водопад, ни один водитель не стал бы так рисковать. И не просто возил, а переводил, искал людей. И до сих пор очень помогает.

3_1_Diodorova Когда в каком-то доме случается праздник, то семья готовит большой плов, женщины разносят тарелки по всему кишлаку, будут угощать всех в каждом доме.

Знакомство с ним и задало вектор этой истории?

Да, все началось с того момента, как я села к нему в машину. С нами ехал еще один пассажир, его депортировали. Он не был дома шесть лет и направлялся в ту же деревню, что и мы, на свадьбу, куда я очень торопилась попасть, так как зимой свадьбы бывают редко. А пассажира звали Сафар, что по-памирски значит «Странник», «Путник». И такие символичные моменты, убеждали меня что я на правильном пути.

Как люди откликались на идею – не было ли настороженного отношения, отказов делиться своими историями, а тем более фотографироваться?

Работая над каждым проектом, я всегда рассказываю героям, зачем и что снимаю, где буду показывать и публиковать проект. Но часто чувствуешь, что люди вроде бы принимают участие в съемках, а на самом деле не очень понимают, зачем это нужно. Здесь я впервые столкнулась с тем, что люди не просто откликались, а постоянно благодарили за то, что я делаю для них нечто полезное. Еще, как это часто бывает, герои не нравятся себе на фотографиях, потому что это документальный жанр, ты показываешь их как есть, а людям не хочется видеть правду о себе. Но в этом проекте у меня нет чувства, что кто-то расстроится или обидится, увидев фотографии. Это очень важно.

3_2_Diodorova_11 Жизнь в съемной квартире, здесь в России устроена иначе, чем в обычной городской квартире — почти нет мебели, чисты пустые поверхности.  Если зайти днем, в выходной, то все сидят на полу вокруг расстеленной скатерти и пьют чай. Где-нибудь в углу комнаты стопка матрасов, покрытая ковром или покрывалом. Вечером их расстилают близко друг к другу на полу, и так и спят, все вместе. Точно так же, как на Памире. Чтобы не замерзнуть.

Но все равно ведь неизвестно наверняка, как каждый воспримет саму книгу?

Здесь очень тонкий вопрос этики. С одной стороны, ты должен говорить обо всём, потому что решаешь определенную задачу, а не делаешь семейный альбом. А с другой стороны ты понимаешь, что книгу откроет шестилетний ребенок, который практически не помнит родителей, уехавших на заработки. И на одной из фотографий он может увидеть то, чего не должен знать. Это сложный момент. Но, как бы там ни было, после выхода книги я поеду на Памир и передам экземпляры всем тем, кто в ней участвовал.

Очень трогает, что каждую неделю звонит кто-то из героев, живущих в России, и спрашивает, как у меня дела, как продвигается книга. Забавно, что эти люди, которые работают на стройках или грузчиками по 8-10 часов, иногда без выходных, часто говорят мне: «Ты ведь так устаешь из-за проекта, заходи, мы тебя чаем напоим, давай шоколадку съешь, чтоб силы были».

В поездке случались какие-либо необычные истории? Может, некоторые вещи особенно потрясали или встречалось то, что нам никак не представить, как бы мы ни додумывали жизнь на Памире?

Больше всего меня поразил контраст той открытой теплоты и искренности в людях на фоне зашкаливающей концентрации горя и несчастий, которые они переживают. Такое ощущение, что она существенно выше, чем в нашей жизни. В том числе из-за отсутствия хорошей медицины. Да и в целом там крайне суровые условия жизни: практически нет дорог, часто нет света, ледяная река, сильное течение. Только при мне две машины упали в воду, один мальчик утонул. Все существование там связано с риском, потому что это горы, потому что зима. Эта концентрация горя связана еще и с болью, вызванной миграцией – люди годами живут на расстоянии друг от друга. Часто бывает так, что, пара, находящаяся в России, ожидает ребенка, и жена уезжает рожать домой на Памир. Она оставляет там ребенка и возвращается к мужу. И многие дети так растут среди родственников – ребенку может быть шесть лет, а отец его еще даже не видел. Нельзя сказать, что для них это стало нормальным, но для нас это чрезмерное явление, а для них часть жизни.

А что они сами думают и говорят об отношении к ним? Есть ли вообще стремление преодолеть негативное восприятие?

Все мои герои понимают, что этот проект делается именно потому, что есть проблема, которую нельзя отрицать. Но я никогда не слышала, чтобы кто-то жаловался и говорил об этом. Все люди, с которыми я общалась, очень скромные – они вообще никогда не жалуются. Я звоню одному из героев, и от его друга я знаю, что им на работе давно не платят и что они с женой сидят совсем без денег. Спрашиваю, как дела, а он мне: всё хорошо, потихоньку. Другого и не услышишь – у них не принято говорить о чем-то плохом, никто об этом не говорит. И в общении с ними я замечаю, что мне самой неловко говорить о своей усталости, своих трудностях. В этом есть определенная мудрость – ты не говоришь вслух о своих проблемах, и сам меньше в них погружаешься.

То есть они сознательно подавляют в себе эти эмоции, переживания?

У них совершенно другой порог боли. Мне запомнилась фраза одного героя: боль дана судьбой. Для них боль – это то, что нужно принять. И все чрезмерные эмоции, разочарование, потерянный смысл жизни, утраченные возможности – это всё больше про нас, а не про них. Как говорил Тарковский, мы не созданы для счастья, есть вещи важнее, чем счастье. И я давно обращала внимание, еще живя когда-то в Азербайджане, что для восточного человека на первом месте стоят понятия долга и уважения, которые ими воспринимаются абсолютно иначе, нежели нами. Они не испытывают несчастья от того, что исполняют свой долг помогать родителям, зарабатывать на жизнь детям, пусть даже на таком расстоянии. Поэтому, когда они приезжают сюда, им конечно тяжело, им очень трудно и они очень скучают, но они не проклинают свою жизнь, не считают, что они потеряли ее. Для них долг - это основа. А все остальное – это ветки, вырастающие из ствола. В этом стволе есть еще понятие уважения, к которому они относятся не как к некому атрибуту вежливости или воспитанности. Для нас это – не нагрубить, не сказать плохого о другом, уступить место, открыть дверь. У них уважение – это когда ты приносишь в жертву свой интерес, свое видение, свои ценности ради другого человека. Если мне дедушка говорит, «Ксюша бросай срочно курить», я ему скажу, «брошу, дедулечка, брошу». А для них уважение – это бросить и больше никогда не курить. Вот разница.

10_Diodorova В памирском дом почти никогда нет окон, и весь свет проникает через свето-дымовое отверстие (чорхону).

И непосредственно отношение к пребыванию в России хорошо характеризует то, что я услышала на встречах памирской общины. В конце каждого сбора руководитель диаспоры произносит речь. И оба раза он просил помнить, что они в этой стране гости, что должны быть благодарны за нахождение здесь и о том, что каждое слово и поступок одного из них формируют отношение ко всем. Это была сказано совершенно неформально и очень искренне. Хотя этот человек живет в России с 1985 года.

Есть расхожее мнение, что все мигранты из Таджикистана трудятся на стройках, а женщины работают уборщицами. При этом к нам приезжают люди с разным образованием и опытом. Вы встречали тех, кто по-иному обустраивался в России? 

Мужчины практически все заняты на стройках, женщины – либо кассирши, либо уборщицы, есть те, кто работает на кулинарном производстве. Меня однажды потрясла встреча с девушкой, которая зарабатывает кассиром в KFC. Она закончила в Душанбе университет и по образованию филолог. Я пыталась узнать, не думала ли она о том, чтобы набрать себе учеников и преподавать фарси. Она ответила, что здесь совсем ничего не хочет и приехала лишь с целью повидать мужа и зачать ребенка, после чего сразу уедет домой. И это не единственный пример. Я познакомилась с памирцем, он кандидат биологических наук и работает на стройке. Так часто бывает. Они не пытаются пробовать что-то иное и изначально воспринимают себя как рабочую силу. У них нет амбиций, нет стремления здесь самореализовываться. Для них, по сути находящихся на грани выживания, есть только понятие долга – в первую очередь, они думают о том, чтобы отправить деньги родным. Он приезжает и сразу становится частью этой погони – утром на работу, поспали, снова на работу.

Они как-то всё же проводят здесь свободное время, если оно бывает? Или сидят по домам и стараются не выходить без лишнего повода?  

Один из моих героев прожил в России 15 лет – так вот он рассказывал, что как-то при проверке его спросили, а почему у тебя такой паспорт потрепанный. А он говорит, а каким еще может быть паспорт, если его спрашивают по десять раз за день. Поэтому абсолютно понятно, что каждый раз, когда он заходит в метро, его сердце сжимается. Конечно, со стороны властей это меры предосторожности и так далее, но вы только вдумайтесь: мигранты проходят через это ежедневно.

А в выходные они просто стараются отоспаться и никак особенно не проводят время – у них нет стремления получать какие-то новые впечатлениям. И если вдуматься, я считаю, в этом есть что-то очень верное. В своем отношении к миру они остаются безупречными. В них нет нагромождения того шума, который нас окружает, они его не пускают внутрь. Эти люди совершенно свободны от того нескончаемого информационного и визуального хаоса, который мы здесь стараемся впитывать, считая себя образованными и интеллигентными. И отсутствие вот этого мусора очень сильно отражается на отношении к жизни и друг другу.

16_Diodorova Сегодня в этой семье радость. Сын шесть лет проработал в Москве, его депортировали, и теперь он снова возвращается домой. Я спросила у него, что он будет делать здесь. «Два-три месяца буду отдыхать с родителями. Потом... потом, сама знаешь куда. Обратно»

Но все же нахождение здесь влияет на людей, сложившиеся устои, те же семейные отношения? Возможно, это как-то проявляется на Памире – отмечают ли они сами размытие традиционного уклада, смягчение каких-то норм под влиянием миграции? 

Когда в первый свой памирский день я была на свадьбе, я еще ничего не знала о людях. Самая значительная часть свадебного празднования– это танцы. И когда выходили танцевать парни, то по ним можно было точно определить, кто был в Москве, а кто нет. Это проявляется в чем-то внешнем, в осязании себя со средой. А внутри все зависит от конкретного человека, потому что чувство к жизни, общие ценности и отношения между людьми – все это впитано c кровью и никуда не девается.

При этом на мировоззрение и поведение людей влияет религия? Насколько ревностно они следуют исламским традициям? 

На Памире исповедуют исмаилизм (шиитская ветвь ислама) – это направление во многом отличается от традиционного ислама. Например, в исмаилизме не принимается многоженство, и в памирских семьях в основном не больше 2-3 детей. Отношение к поведению женщины там очень мягкое – она может выйти на лицу без платка и не скована каким-то жесткими запретами. Когда я ехала на Памир, то думала, что придется мне снимать, запутываясь в длинной юбке, ходить в платке, отказаться от курения. Ничего такого. Что касается алкоголя, то он не запрещен, но там просто люди не пьют, это не принято. Когда я была на памирской свадьбе в Москве, из 400 гостей практически никто не употреблял, хотя многие живут здесь больше 10 лет.

Возвращаясь на Памир, люди, особенно молодые, признаются, что скучают по жизни в России?

Да, я встречала двух, которые откровенно говорили, что им нравится в Москве, здесь классно, а там скучно. Но то, что им там скучнее, можно понять. Ты либо живешь и принимаешь полностью деревенскую жизнь, органично существуешь с этой средой, но когда ты уже увидел, что можно по-другому, тебе трудно вернуться, очень трудно. Вообще в этой истории нет каких-либо однозначных моментов. Поэтому я и говорю, что единственным её сообщением является просто некая попытка убедить людей с уважением относиться к другому человеку – с уважением к эстетике жизни, которая проявляется и в горе и в бедности и в старости и разлуке и в проявлениях тех форм, которые могут казаться чуждыми и непонятными.

9_Diodorova Кишлак Равмед. Его название переводится как «Путь к надежде».

Судя по статистике страницы на Boomstarter, у вашего проекта есть все шансы набрать необходимую сумму для выпуска книги. Как будет выглядеть и где будет распространяться это издание?

«В холоде» будет издана на двух языках – русском и английском. Boomstarter – сейчас работает как своего рода подписка, вкладывая определённую сумму, человек потом получает книгу с доставкой и специальным штампом донора проекта. Это будет красивое издание, на хорошей бумаге – переплет мы сошьем из разных советских платков, которые до сих пор носят женщины в Таджикистане, Узбекистане, Казахстане. Платок – это такой согревающий элемент для книги с холодным названием. На Памире главные герои получат экземпляры с кармашками, в каждый из которых будут вложены фотографии их детей. А детям, живущим в России, я уже отдала их гостинцы с фотографиями родных мест и людей.

Ваш проект будет продолжен? Наверняка за время работы появлялись новые идеи. 

Сейчас мне интересно снимать прежде всего в постсоветских странах, где говорят на русском языке. Несмотря на то, что я говорю по-английски и по-испански, общение на русском языке происходит совершенно  по-другому. Я не знаю, как это объяснить, но на родном языке получается глубже и тоньше и больше сердца.

7_Diodorova Авульбек работает на стройке. Их бригаде уже второй месяц не платят деньги за выполненную работу.

Наряду с историями человеческих судеб, в вашей книге передается и красота Памира. Как обычные люди могут открыть для себя этот край – возможен ли там туризм? Ведь сразу на ум приходят очевидные препятствия вроде внутренней нестабильности, соседства с Афганистаном, отсутствия инфраструктуры.

Это большое заблуждение, что Памир – какое-то дикое место, где опасно находиться. Летом туда приезжает достаточно много европейцев, в том числе, на своих машинах. На Памире любят охотиться немцы и канадцы. Я не могу жить без гор, как минимум два месяца в году я должна проводить в горах, это не значит отдыхать, просто работается в горах лучше. Лучше гор могут быть только горы. И на Памире были такие участки дороги, когда я чувствовала, что это сейчас были самые красивые три секунды в моей жизни.

Конечно, туризм на Памире будет развиваться очень медленно. Но я думаю постепенно должны появляться хостелы, куда будут приезжать люди, привыкшие путешествовать самостоятельно – для них Горный Бадахшан не покажется каким-то экстремальным. Туризм даст местным жителям какой-то заработок – конечно, цельность их среды и культуры будет нарушена, и край потеряет в своей самобытности, но для людей так будет лучше.