Группа «АВИА» во всей своей конструктивистской красе сегодня появится на фестивале Open Сinema. По такому поводу кроме производственной гимнастики покажут и кино — видеоряд, с которым недавно начала работать группа, должен вскрыть новые пласты в давно разученных песнях. Пользуясь случаем, ART1 пообщался с Антоном Адасинским — человеком, без чьей рубленой хореографии группу уже и не представишь. Разговор, однако, зашел гораздо глубже маршей и физкультприветов. Участник «АВИА» и руководитель театра DEREVO прочитал лекцию о музыке и танце, поведал об отношениях с кинематографом и не удержался от манифестов. От пластики до эстетики, от Густава Холста до Джона Бонэма, от самадхи до дацзыбао. Плечом к плечу - вперед!

Антон Адасинский. Больше жизни, друзья!

 

В первой инкарнации «АВИА» выглядели ерничеством, во второй, с 2011-го, это уже напоминает чистый арт-проект.

То, что когда-то рассматривалось частью публики как юмор, сарказм или издевка, сейчас таковым перестало быть. Это уже некий абсолют. Мы дошли до границы шутейности, за которой все стало абсолютной правдой. Когда мы входим в это состояние, и я слышу квинтовые и квартовые аккорды Коли Гусева, то понимаю, что мы находимся в абсолютно правильном месте. То, что мы сейчас делаем это, не побоюсь сказать, реальная конфронтация тому невнятному, плохо одетому, косноязычному и грубовато-циничному сегодняшнему искусству. То, что я мог увидеть в рок-н-ролле и этих старых блюзовых перепевах, которые уже неинтересно слушать. То, что я видел и читал из сегодняшних пьес текстовых, то, что я видел в танце — modern или contemporary dance — это настолько все ушло и покрылось моментальной пылью, настолько перестало цеплять. «АВИА» просто становится по другую сторону баррикады по отношению к очень многим вещам, происходящим на сцене и в музыке. Я это приветствую. Мы не искали такой революционности в нашей работе, но она случилась.

Все это стало знаком. Мы выкопали языческого бога войны, которого закопали в 90-х. И, оказывается, он такой же голодный, краска не облетела, в рот дует ветер — он звучит, гудит, эти боги не исчезают. Невозможно было бы восстановить и сыграть программу, если бы она была мертва. А, оказывается, история не погибла. Как в состоянии самадхи — посидел человек, подумал, пошел дальше. (В индуистской и буддийской медитативных практиках состояние, при котором исчезает собственная индивидуальность и возникает единство воспринимающего и воспринимаемого и слияния индивидуального сознания с космическим абсолютом. Последняя ступень Благородного Восьмистадийного Пути, подводящая человека к нирване. — Прим.ред.)  То есть в те годы «АВИА» еще было даже рановато. Но предчувствие было, старая программа называлась «К Тысячелетию Октября». Теперь в самый раз. (Смеется) И правила поведения людям нужно изучать перед началом концерта. Их  нужно в газетах печатать сейчас прямо — приказ по концертным мероприятиям любого класса. Мобильниками, кстати, можно будет пользоваться и даже фотографии распространять. Но сначала залитовать, послать «куда надо», получить лицензию и потом уже повесить. Только не в «инстаграм», а на правильную доску на улице в качестве дацзыбао. (Дацзыбао — рукописные пропагандистские газеты, распространившиеся во время китайской культурной революции в 70-х — Прим.ред.). Тут все непросто. Пусть пользуются. От слова к слову, из кармана в карман, от айфона к айфону.

 

И Рахов такой молодой, и Гусев опять впереди.

 

«АВИА», при всех достоинствах, случайно не законсервировались в музыке и образах, придуманных еще из 80-х?

Нет, уже записан новый альбом, называется «Аэрокрафт». Мы уже сделали для него шоу и будем устраивать премьеру в Германии в декабре. Вторая ступень «АВИА». Это уже… запредел, очень интересно. Видеоряд, на сцене почти нет музыкантов, Николай Гусев все делает один, сидя на «вершине горы» с клавишами. А на сцене один человек танцует полный спектакль. Идем дальше.

Николай из трех нот может сделать целое произведение — с припевом и вступлением, как, скажем, в песне «Проснись и пой!». Удивительная комбинация. Во-вторых, мы пользуемся довольно сложными для пения интервалами— унисоны, октавы, квинты и кварты. Это трудно, терциями петь гораздо проще. Все похоронки на этом строятся. А у «АВИА» нет похоронок. По нашим принципам музыка делится на две части — похоронная и застольная. Но есть еще марши, которые не попадают ни туда, ни сюда. И вот «АВИА» — это маршевая музыка. А писать марши очень трудно. Помогает образование Николая Гусева на Дунаевском, Шостаковиче — этих композиторах, прекрасно владевших сдвинутыми сетками, обрезанными долями, сложными размерами вроде 5/8, 7/8, 9/8. Николай просто скрывает это. А он прекрасно знает музыку, и классическую в том числе. Но, как все мудрые люди однажды в жизни, он пришел к минимализму.

Не боитесь испортить впечатление от того, что все знают и любят — массовки, марши?

«АВИА» существует не как определенное количество музыкантов и музыкальной эстетики. «АВИА» — это синдикат, скажем так. В нем есть определенные люди, у которых есть свои сольные проекты. И эти сольные проекты внутри синдиката «АВИА» и так уже полностью измазаны общей эстетикой. Делает ли Алексей Рахов «Снега», делает ли Коля Гусев какой-то свой сольный проект — так или иначе будет общая структура. В своем Positive Band я тоже нахожу позитив от «АВИА». Рахов находит усложненную цифровую мощную музыку в триольном режиме, Коля Гусев находит форму коротких правильных текстов. Мы стали институтом. То, что будет на Петропавловке — классическая программа «Всемъ!», одна из ипостасей всего количества талантливых людей. Вот о чем речь. Делать «АВИА» означает делать новую музыку, эстетику отношения человека и музыки в России, а совсем не обязательно гонять старую песню «Я не люблю тебя». Задача вот такая, она больше, серьезнее.

Для музыкантов — это бешенство все время работать под копирку Запада. Русский язык звучит не как английский, нужно знать какие слова можно петь, а какие нет. Находиться под вечным давлением группы The Rolling Stones или Gentle Giant невозможно, в конце-концов. А как найти что-то новое, если у тебя вечно гитара «фендер», а барабаны «людвиг». Брать балалайки? Не то. Брать баяны? Не продадим. И начинается мучение. Приключения рок-н-ролла на Руси. А «АВИА» успела вовремя в сторону отскочить и правильно все делает.

 

 

Что-нибудь из музыки поновее вас заинтересовало в последнее время?

У меня последние полгода довольно сильные проблемы с музыкой. Слушаю классику — церковную, органную, Листа, чешских мастеров. Слушаю монохромные инструменты, трубу, например. Безладовые — скрипки, виолончели — где звук не так точно стоит. Купил себе даже безладовую гитару — очень интересно, играть невозможно. (Смеется) У меня какие-то проблемы, грубо говоря, с «Хорошо темперированным клавиром», где нота есть нота. Я хочу научиться петь одну четвертую тона, занимаюсь индийским пением и подобными тонкостями. С этой сильной европейской долей упали мы куда-то. Джон Бонэм, вот, знал хорошо слабые доли — потому Led Zeppelin так хорошо и звучит, все сдвинуто.

Насколько такие вкусы совпадают с вашими танцами в  проекте DEREVO? Внешне — все продумано до мизинчика.

Допустим, если я танцую под «Марс» Холста (Густав Холст, симфоническая сюита «Марс, вестник войны» из цикла «Планеты» — Прим.ред.), то если идет четный, кратный размер  — 4/4, 6/4, 8/4 — я, уже находясь глубоко в каком-то подсознательном состоянии, все равно нахожусь в триольном режиме по отношению к размеру. Я становлюсь как бы иным пластом музыки. Для этого тоже нужно образование, школа и занятия. Я как бы размазан, кажется, что я не в музыке — но я абсолютно в нее погружен. Как и все мои ребята. Все впечатление идет от точности.

Мы всегда с ужасом используем музыку в спектаклях. Стараемся найти в ней для себя новый пласт, новый ход, ритм, атмосферу — либо вообще отказаться. Наш основной друг — это метроном. Нашими первыми акциями были 6-8 метрономов, работающих по отношению друг к другу в кратных режимах. В итоге у людей начинает съезжать крыша, потому что они слышат уже какие-то восьмые, шестнадцатые, двенадцатые...

С музыкой проблемы: пускать «консервы», записи — уже не хочется. А работать с живым — непросто. Сложно найти мультиинструменталиста, который даст в музыке воздуха для танца и не будет грузить тонкостями. И таких людей совсем мало. Наш первый учитель по ритму и барабанам Рома Дыбенников, учитель по музыке, ее философии, сфере звука в мире — Вячеслав Гайворонский. Андрей Сизинцев, бес настоящий, ученик Ромы и тоже великий барабанщик и композитор, покойный, к сожалению. Сегодняшний наш композитор — Даниил Вильямс из Шотландии. Это немногие люди, работающие с нами вживую. Сейчас у нас все меньше и меньше звуков в спектаклях. Но если они попадаются, то очень правильные и очень много весят. Какие-то сегодняшние звуки на сцену брать я бы просто не рискнул.

 

 

А как ставится хореография в «АВИА»? Вы же, по сути, дирижируете происходящим.

Тоже довольно сложный момент. Движения в «АВИА» делаются с такими же нарушениями. Импульсы идут не слева направо, а справа налево. Руки и ноги поднимаются одновременно правые, нет крестообразных движений, как обычно — левая рука-правая нога. Импульсы в походке исходят не от плеч, а от таза. И так далее. Всегда есть диагонали, очень мало прямых состояний, все люди немного сдвинуты. Момент, который вроде так не заметен, а общая позиция странная — так люди не двигаются. И еще много пауз. Стоять на сцене неподвижно и создавать только картинку для какой-то композиции — это не так просто. Работа с эмоциями, с лицом, тоже сложно. Все наши девушки могут вертеться и прыгать, конечно, но мы используем минимальные движения, которые все равно соответствуют музыке.

В общепринятом понимании, движения на сцене копируют физкультпарады и сценки времен конструктивизма.

Только в общепринятом. Все сложнее. Я бы сказал, что мы ищем, как можно немножко по-другому ходить, по-другому кланяться, нагибать голову. Можно показать изменения в минимальных совершенно вещах. Необязательно вставать вверх ногами. Ты можешь просто стоять, но это уже будет по-другому смотреться. Как у тебя ладошки сложены, как у тебя торчит большой палец из кармана — такие мелочи составляют искусство. Это не только физкультурницы, существует много актерских школ, которые могут пригодиться. Скажем, школа ФЭКС — «Фабрика эксцентрического киноактера», ироничная. «Школа супермарионетки» — такие вещи тоже, уже для внутреннего состояния, только того, что касается нас. Поэтому за нами интересно следить: люди на сцене переживают другие вещи. Кажется, что физкультурники подняли руки-ноги, «вперед и вверх» — но нет. На сцене же почти вся группа DEREVO, все мои ребята. Это раньше мне приходилось брать статистов, а когда появилась группа, я стал их использовать, с ними гораздо проще работать.

 

 

Насколько сложно такое подготовить? Помните, у Fatboy Slim был клип, где вроде танцуют неумелые случайные люди, а, на самом деле, это профессиональные танцоры, которых заставили «разучиться». И, говорят, им это было очень тяжело.

Такие же проблемы. Сначала надо обнулиться, убрать возможности пластики и тела, всех растяжек — и работать по-другому. Требуются репетиции, репетиции, репетиции — смотришь, поправляешь ножки, ручки, состояние. Ведь важно, находится человек «там» или «здесь». Когда люди выходят на сцену, то через полчаса ты уже не смотришь на их ноги, а смотришь на лица — что же здесь происходит? Уметь не моргать в течение одной песни — это тоже важный момент. Когда человек не моргает, он смотрится странно.

Но если смотреть концерты видно, что вы удовольствие явное получаете — то есть это не просто уход в себя и сосредоточенность. Как такое стыкуется с переходом в «параллельное состояние»?

Да! Но мы профи. Как только выходим на сцену, на этот магический квадратик, мы понимаем, что чтобы ты ни делал, персонаж должен получать удовольствие. И если я не буду его получать и задумаюсь о своих делах, то провалю концерт. Это чисто актерская работа, как и у всех ребят сзади.

DEREVO принято относить к высокому искусству, «АВИА» на его фоне музыкальная игрушка. Для вас это как склеивается?

Надо стрелять по всем направлениям. Необязательно ведь люди, которые смотрят DEREVO, пойдут на «АВИА», а людям, которым нравятся «Странные игры», понравится DEREVO. Задача моя как художника как можно больше людей зацепить нашим искусством. И мы знаем, что публику у одного проекта и другого трудно совместить. А если мы будем делать только танцы в стиле буто, то мы теряем эту аудиторию. Мы актеры и работаем для людей, а не для зеркала. И чем больше людей видит наше состояние, тем лучше для искусства.

 

Кто захочет петь — того не остановишь.

 

А Positive Band?

Это уже отдых. Я считаю, что даже в блюзе, школу которого мы все обязаны пройти, даже в гитарных группах еще что-то можно сказать. Я уперся рогом в то, что все услышанное в течение многих лет — это очень грустная музыка. Всегда какие-то жалобы. А вот если спеть о том, что собака у тебя не померла, жена не ушла, а виски не кончился — будет блюз наоборот. (Смеется) И была задача собрать музыкантов высокого класса и заставить их играть простые вещи. Получается очень большой запас мощности, когда человек, умеющий играть пятьсот нот в секунду, дает всего три аккорда. Но он их играет очень правильно, потому что за этими аккордами стоят те пятьсот нот. И что я еще в своей жизни не сделал — не дописал книгу своих стихов. Но я сочинил для них песни. И это еще одна моя ипостась, о которой нужно как-то рассказать и как-то ее показать.

Кто-то из моих знакомых не пойдет слушать «АВИА» и, может, не всегда пойдет на DEREVO, но Positive Band точно будет слушать. Еще часть аудитории будет нашей. Я про группу думал как про мюзикл. Сейчас я буду дописывать сценарий своего нового фильма, и думаю, что основой для музыки к нему будет Positive Band. История про музыканта Марика, где я играю главную роль. У него слух не притупляется, а обостряется с каждым днем, приближается к болевому порогу, он начинает слышать уже кошачьи переговоры и писки мышей, частоты под 30 килогерц. И жить ему становится тяжело, музыку играть становится трудно.

 

Раз-два — шире шаг!

 

У вас с кино вообще-то редкие и странные отношения. Перестроечные фильмы, какие-то случайные появления раз в десять лет — и вдруг сокуровский «Фауст» и премия «Ника» вслед.

Еще были долгие переговоры с Германом на роль Руматы в фильме «Трудно быть богом». Но мы с ним не смогли договориться, потому что он требовал от меня бросить театр, на два года отложить любую работу и полностью погрузиться в кино. Такого я себе не мог позволить. Даже если бы и позволил — фильм снимался 14 лет, «Дерева» уже не было бы. Но книгу я очень любил.

Я не киноактер, который берется за любую роль, потому что это его работа. Меня и ребят вполне обеспечивает театр, мои спектакли мне нравятся, поэтому кино для меня всегда было как хобби. Смотришь: что за человек, что снимал — понятно. И режиссеры бывают хорошие, и сценарии неплохие, но темы бывают не те. Например, у Германа-младшего «Бумажный солдат». Очень приятный человек и очень талантливый, но в фильме надо было говорить о каких-то бытовых вещах на русском языке. Я-то такого не делал! Я представить себе не могу, как долго говорить о каких-то проблемах мужчины и женщины. То есть могу, но смысл? Не моя история. Отказываешься, отказываешься.

В какой-то момент я стал часто замечать на спектаклях Сокурова. Думаю, «Что за такое? Поклонником DEREVO стал?» Заходил в гримерную, благодарил за спектакли. И как-то пришел после «Арлекина» — а я весь в гриме, грязный. «Сотрите, — говорит, — грим». Сел передо мной на корточки: «Вот так размазано — хорошо. Подъезжайте, пожалуйста, завтра на фотопробы». Ну, к Сокурову идти надо в любом случае. То, что я видел — «Молох», «Телец», «Одинокий голос человека» — это… величина. И я был очень счастлив, я попал в фильм. Работать с Сокуровым было замечательно — он не ленился меня учить. Я ведь в кино не профи, там немножко другие законы. Он видел все от первой секунды до последней, поэтому моей задачей было просто войти и не помешать концепции, вложенной в кадр и тому, что у Сокурова было в голове — просто правильно все сделать. Я уже был не более чем частью великого эпоса. И я сделал там максимум, потому что он принимал мои предложения, дописывались новые диалоги, придумывались ситуации. Он понял, что я заинтересовался работой и хочу ее развивать. Ему тоже стало интересно. И очень много текста было наложено при озвучивании — а я почти не говорил на площадке. Смотришь кино — а это что такое? Что за диалог? (Смеется)

 

 

Кстати, из чего состоят видеопроекции «АВИА»? У группы картинка ведь и так насыщенная.

Благодаря Эдуарду Боякову, получилась сильная видеоподдержка. На Петропавловке будет три экрана, где во время песен происходят три параллельных действия. Изображением занимался замечательный художник Ян Калберзин из Москвы. Он нашел параллельные истории, другой пласт в песнях «АВИА». Надеюсь, мы сможем их показать. Люди видят уже не только хореографию, но и какие-то картины заполняющие, всполохи, цифры. Ему нравится «АВИА», так что мы сказали: «Делай как считаешь нужным». Он сделал — мы посмотрели: «Знаешь, что-то не то». «А я знаю, что не то. Появился цвет, а у вас нет его». И видеоряд сделал черно-белым. Он ориентировался не на «тоталитарную» эстетику, но увидел искривленные знаки дорожного движения, странные стрелки, просторы, барханы — хотя дело в песне происходит зимой — семафоры. Мы ему дали полную свободу. Искусство не делается вдвоем. Это дело одного человека.

Какой должна быть аудитория группы «АВИА» в нынешнем состоянии абсолютной правды?

«АВИА» можно слушать и детям, и взрослым, и «афганцам», и сумасшедшим, и правительству. Всем. Был такой стиль в начале века в Германии — «Эстетика ради существования». То, что там происходило, культ чистого тела, культ правильных движений, культ правильных отношений в семье — это то, что мы делаем. Может, даже лучше взять все деньги, которые выделяются на культуру, и сделать Академию «АВИА». Начать развивать этот самый стиль чистоты, веры и правды. И мы готовы поднять знамя «АВИА» и повести за собой лучшую часть страны. Худшая — пойдет сзади. Министерству культуры надо показать. И они поймут, что вот оно. Интервалы, конечно, сложные, не все так просто в музыке, как кажется — но то, что надо. И пропевать легко, и тексты — «Плечом к плечу вперед! Проснись и пой!» — это мир речевки настоящий. Все правильно! Это культ. Мы святые люди!

 

 

Международный фестиваль короткометражного кино и анимации Open Cinema 

проходит с 1 по 6 августа.