Имя Маши Ша возникло впервые девять или десять лет назад, ее видео-работы были самыми впечатляющими на курсе института Про Арте. Уже в 2006 она получила «Инновацию» как молодой художник. С 2007 года Маша учится, работает и живет в Америке. Сейчас она проводит время в арт-резиденции в Нью-Мексико.

Маша создает большие рисунки, используя кальку или старую немного пожелтевшую бумагу из многометрового рулона. Среди ее любимых героев — безумцы, как Брюс Бикфорд, Генри Дарджер и художник-самоучка из Айдахо Джеймс Касл.

Недавно, в конце июня Маша Ша стала одним из пяти финалистов арт-премии австрийского концерна Strabag, предоставляющей победителям — в нынешнем году это художники из Австрии и стран Восточной Европы - художественную резиденцию в Вене. Поэтому перед Петербургом она побывала в Вене, где проходит выставка победителей конкурса. Скоро там состоится ее первая персональная выставка рисунков.

Разговор мы вели за просмотром еще никем не виденных новых работ.

Рисую я всегда на полу, я сижу и хожу по листам, потому что их очень много и они большие. Я нормально отношусь к тому, что во время работы капнула кофе, или что-то еще. Но если я поставлю жирное пятно на готовую работу, я расстроюсь. Однажды я пришла в ГЦСИ - нужно показывать, я размотала рулон рисунков и думаю: «Люди решат: этот человек вообще не уважает свои работы, раз раскатал их по полу».

Ты делаешь работу в один прием?

Да, всегда. Сколько времени уходит на один лист, не могу сказать — если ты заметил, я с цифрами плохо. Но в принципе 90 процентов это как бы одно прикосновение: делаешь, потом понимаешь «готов, все!», следующий! Есть работы, которыми я сразу недовольна, но даю им повисеть со всеми в студии. Я даю время, чтобы понять, что произошло. Редко могу стереть почти весь рисунок и переделать – но чаще работа отправляется в мусор, когда я делаю несколько подходов. Я не могу «работать над рисунком» - улучшать его и доводить, мне это не интересно. Для меня рисунок - это сейчас, это стечение линий, одно из миллиарда.

portret_masha_sha

Расскажи с самого начала, как ты стала заниматься рисунком? Мы все знали тебя как видео-артиста...

И в Америку я поехала как видеоартист. Я отправилась скорее не учиться, а путешествовать, и появилась такая возможность — до этого я не знала про программу Фулбрайт. В Университете Баффало я была на факультете media studies. Из-за того, что соседний факультет был visual arts, у меня появились друзья, которые все время рисовали. Пока я была в Петербурге, я никогда бы не позволила себе взять в руку карандаш, потому что Академия художеств, потому что сначала нужно учиться пять лет, потому что конусы, тело и другие вещи, которые надо делать – потому что «надо учиться рисовать»... Поэтому я не могла взять и нарисовать. Для того, чтобы позволить себе рисовать, мне нужно было уехать.

Мне казалось, всякий современный художник — а в то время ты им уже была — знает фразу Тулуз-Лотрека «Наконец-то я разучился рисовать!»

А я думаю – хорошо, что я не умею рисовать!

В моей жизни был еще один важный момент. Когда я жила и училась в Баффало, рядом, всего в получасе езды был город Рочестер, где находится завод «Кодак» и Eastman House - дом изобретателя пленки. В его доме кинотеатр, в котором кино показывают с пленки, и один из пяти самых больших кинофотоархивов в Америке. Мы часто ездили туда смотреть фильмы, и я узнала, что там есть школа по реставрации старых фильмов. Мне как видеохудожнику всегда было интересно, как и почему появилось изображение, что с ним происходит, как оно хранится. Этот архив специализируется как раз на немом и раннем кино, и в 2010 я стала там учиться. Есть годовая программа, по которой ты работаешь в архиве, вовлечен в реставрацию пленки, каждый день смотришь фильмы - начиная с немого кино и заканчивая авангардным.

Конечно, видео-арт - это, скажем так, моя первая любовь. Когда я стала делать видео-арт, я не знала, что есть такой жанр и не знала ни одного художника. Я пришла в Про Арте на собеседование, меня просили назвать хоть одного современного художника, и я сказала «Я не знаю». Мне интересно, стала бы я делать видео, если бы знала, какие еще работы существуют в этом жанре. Моя первая любовь была вслепую. Меня никто не учил монтировать, я сама научилась. Я очень люблю видео-арт — и, конечно, одновременно против него, потому что очень много плохого видео, которое невозможно смотреть.

И вот я оказалась в архиве, окруженная изображениями. Ты заходишь в хранилище, вокруг полки с фильмами, и понимаешь, что здесь столько, что не хватит человеческой жизни все это посмотреть.

В архиве я реставрировала перфорации пленок, проверяла состояние фильмов, склеивала порванные пленки. В Eastman House ты понимаешь что такое немое кино, как его нужно реставрировать, как его нужно показывать, как сохранять. Мне интересно было пойти в архив еще и потому, что работа там и попытки сохранить визуальную память человечества — это борьба с невозможным, пленки все время разлагаются, а количество их огромно. Работая там, просто плавая во всех изображениях, я стала еще больше рисовать – а видео делать намного меньше.

Первым, кто показал мои рисунки — тогда у меня была только маленькая папка, - был Петр Белый на выставке молодых художников из Петербурга в Перми. Для меня Петербург — город, где я стала художником, поэтому всегда приятно, когда приглашают на выставку именно петербургских художников. Петр, конечно же, хотел показать мое видео, но разрешил выставить рисунки. Это еще не были рулоны, мои первые попытки были вокруг формата А4.

Второй раз я показывала рисунки в «Шоколадном доме» в Киеве. На Первой киевской биеннале в 2012 году Олег Кулик делал параллельный проект «Апокалипсис и Возрождение». Они с Настей Шавлоховой выбрали для показа анимацию, которую я сделала, когда училась на факультете media в Баффало, там я интересовалась экспериментальной анимацией. Но я настояла на рисунках, покрыв ими маленькую комнату и развесив плотно работы разных форматов на разных кусках бумаги. Между сильно отремонтированными музейными залами в псевдоисторических стилях был проходной коридорчик с желтыми стенами и трубами. Мне казалось, это было идеальное место для моих рисунков – маргинальное.

Анимация, которую хотели показать, вызвала огромный скандал в правительственном комитете по морали, и выставка, кажется, так и не открылась для широкой публики. Была очень неприятная ситуация: из-за этой анимации я, Андрей Кузькин, и еще кто-то были названы порнографами. Конечно, это было смешно и унизительно, готовились подавать в украинский суд. Это не были порнографические работы, хотя у меня есть и эротические рисунки. В конце концов, мне нужно было писать объяснение на тему «почему это не порнография». Я долго с собой боролась, но написала приличную бумагу, - только потому, что у людей, которые меня пригласили, были неприятности из-за моих работ. Во всей этой истории мне было интересно, что рисунки были не менее откровенные, чем анимация, но к ним претензий не было. Рисунки часто не замечают – ведь они не двигаются.

Почему мне отчасти скучен видео-арт? Потому что это выстроенная до мелочей конструкция. Жесткий контроль за тем, что в кадре, какой уровень взгляда камеры: «такой кадр, после идет такой, зрители поймут так, и это подействует таким образом». А рисунок это неограниченная свобода - как для того, кто рисует, так и для зрителя, когда он в него входит. Теперь у меня такой стиль: я разматываю рулон бумаги, не отрезаю, и рисую. У меня нет плана, что я хочу нарисовать и почему. Иногда я точно знаю, что происходит у меня в рисунке, но для меня скорее важно попасть в тот момент, когда я могу рисовать и когда я не знаю что я рисую.

Рисунок интересен мне тем, что это неизвестное. Это выплеск. Когда я рисую, у меня нет плана. У меня нету до конца объяснений - хотя они есть. Я выхожу из контекстов и следую за линией. Долго я думала про себя как абстрактного экпрессиониста, но недавно кто-то посмотрел мои работы и сказал, что они очень фигуративны. Сначала я удивилась, а потом посмотрела сама – конечно! Мои рисунки не только про линию. Меня не интересует перспектива, пропорции, глубина плана и цвета. Я никогда не сяду перед листом, думая, как бы мне сделать интересную фактуру. Меня интересует путешествие, в которое отправляет рисунок, когда на него смотришь.

Смотря сейчас на все эти рулоны, я могу сказать, что у меня выработался словарь с повторяющимися элементами и темами. Хотя как только возможно, я стараюсь освободить ум и руку от контроля. Линиями и своими метками на бумаге я пытаюсь ухватить и удержать состояние «желания — страдания - недостаточности — смещения — конфликта — фрагментарности - пребывания».

Когда ты занялась рисунком, ты ведь уже знала других художников. Кто на тебя влиял, отдаешь ли ты себе отчет во влияниях?

Влияние – странный вопрос: мы всегда под влиянием чего-либо и не отдаем себе отчет, но специально или осознанно под влияние я не попадала, нет. Когда мне исполнилось 30 лет, я стала счастливым человеком, потому что стала понимать, что я делаю. До этого я что-то делала, не понимая до конца, хорошо или плохо, и зависела от мнений. Я никогда не хочу делать, как кто-то. Мне всегда интересны рисунки, которые за пониманием и утилитарностью. Сделанные не специально. Рисунки детей, рисунки сумасшедших. Мне близко их фанатическое отношение к искусству. С одной стороны, у меня есть герои, но в то же время их нету. Мой герой — это рисунок, линия.

Как ты работаешь?

Я могу работать, только когда одна. Я делаю три-четыре-десять рисунков в один день. Мне нужны карандаши и кусок графита. Я их точу и рисую, но без стирательной резинки не могу. Ластик для меня необходимый инструмент.

В студии лежит какое-то небольшое количество материалов, которые мне нравятся. Обязательно это рулоны разной бумаги – большие и маленькие, прозрачные и непрозрачные, белые, желтые, зеленые, коричнивые.

Иногда я долго работаю только графитом. Время от времени я берусь за цветные карандаши, пастель и клей. Я почему-то не люблю дорогие материалы для художников, мне не комфортно в них. Я люблю старую дешевую бумагу и карандаши, мне нравится покупать задешево и много. Я не датирую рисунки, но можно примерно определить год по рулонам — знаю, что у меня есть рулон Икея, есть рулон Гознака. Вот, например, рулон за три доллара называется, мне приятна его pH и неархивная желтость.

Вот рисунки, сделанные на бумаге из гаража моего деда — он моряк и самый лучший человек в мире, но к искусству в моей семье никто не имеет абсолютно никакого отношения. Наверное, первый раз я стала рисовать на больших листах только из-за того, что случайно попалась такая бумага из гаража, и потихоньку поняла, что мне нравится большой формат.

Я очень люблю рисовать на кальке. Эти большие кальки я покупаю в Петербурге на Госзнаке. Я расстраивалась, если сильно прорву ее карандашом, и годами не могла догадаться, что дырки можно заклеивать. Теперь иногда я оставляю дырки, потому что мне нравится, а какие-то заклеиваю.

В студии я развешиваю работы слоями: закончила — развесила, закончила — развесила. Потом я на них смотрю, кого нужно выкинуть, кого сохранить. Слои растут несколько месяцев, становится тесно и душно, тогда я сворачиваю в рулон, и все - опять пространство и голые стены, опять новые слои.

Я пробовала работать в печатной графике. Из всех техник печати мне нравится сухая игла по металлу. Кажется, это слишком статичная история, а мне важен единственный лист, сделанный без плана и подготовки. Как Эгон Шиле сказал своему дилеру, который хотел продавать его принты — за то время, пока я делаю одну пластину, я могу нарисовать сто рисунков.

Идеальный показ рисунков для меня — крепление на магнитах: гвоздик в стену, сверху лист, магнит, и без стекла. Но если на выставке в огромном музее они будут висеть месяц без стекла, то станут очень грязными. На самом деле это сложная проблема, как хорошо показать рисунки на выставке, чтобы их было видно именно как рисунки.

Тогда расскажи о последних выставках и планах.

Из-за того, что рисунок для меня остается новой территорией, я вхожу потихоньку. В Америке я участвовала с рисунками в нескольких выставках, в Чикаго, в The Kinsey Institute и еще где-то. Меня поддерживают несколько людей.

Приятно было принять участие в «Актуальном рисунке» в Русском музее. Скоро будет «Другая Столица» – выставка петербургского искусства в Музее Москвы.

Сейчас я отправляюсь в резиденцию в Вене, 3 октября открывается первая персональная выставка рисунков. Когда я посылала работы на этот конкурс, я подумала, что их будут разворачивать и могут расстроиться, что порвали, поэтому на обертке написала «На этих рисунках есть дырки, это часть эстетики».

Я не могу сказать, что закончила с видео, до сих пор делаю работы, но очень медленно, может быть две в год. У меня сейчас такая жажда рисовать. Все мои интересы - здесь (показывает на рисунки). Есть какой-то внутренний драйв, и ты рисуешь, потому что это имеет для тебя смысл. Эти работы в Петербурге еще никто не видел.

www.mashasha.org