«Это была феноменальная коллекция. Помню, как Георгий Костаки сидит в обнимку с Чудновским за столом и говорит: “Вы, Абрам Филиппович, коллекционер номер два!”», — петербургские собиратели живописи братья Валентин и Леонид Носкины рассказывают о своей коллекции.

 

Братья Валентин (слева) и Леонид (справа) Носкины Братья Валентин (слева) и Леонид (справа) Носкины

 

— Расскажите, как вы пришли к коллекционированию?

Леонид Носкин: Более сорока пяти лет я занимаюсь разработками в области медицинской биофизики в Петербургском институте ядерной физики, в 2012 году отмеченными премией правительства РФ. Любовь к живописи началась с дружбы со знаменитым коллекционером Абрамом Чудновским. Валентин работал в одной лаборатории с его сыном, и мы много общались, сошлись с ним, и так понемногу приобщились к этому.

Валентин Носкин: Наша судьба связана с Институтом ядерной физики. Я доктор физико-математических наук, у меня довольно много исследований физики полупроводников. Часть работ, которые мы делали в те годы, сейчас является нашим ноу-хау.

Я был дружен с Феликсом, сыном Абрама Филипповича Чудновского. Его дом был самым важным местом в нашей жизни. У меня осталось одно воспоминание, когда я ночевал в квартире Чудновских. Просыпаешься — и вокруг тебя картины. Они висят очень низко, поэтому даже кровати там были с подпиленными ножками, чтобы не мешать развешивать на стенах картины.

Это была феноменальная коллекция. Помню, как Георгий Костаки сидит в обнимку с Чудновским за столом и говорит: «Вы, Абрам Филиппович, коллекционер номер два!» Я считаю, он это воспринял как комплимент.

Был гениальный человек — искусствовед Алик Шустер, ему не было равных как эксперту. Он знал историю всех приобретений, и Чудновский всегда с ним советовался. В шестидесятые-семидесятые годы, когда коллекционирование носило полулегальный характер, за этим особенно следили. И надо отдать должное: коллекционеры тогда знали родословную каждой вещи.

У Абрама Филипповича была «Лиса на цепи» Пиросмани — все было известно про эту работу, а у Пиросмани много лис.

Я дружил и с коллекционером фарфора Иосифом Эзрахом, у него был необычайный нюх! Мы часто ходили к нему в гости, он почему-то считал нас химиками и говорил: «Вам лучше известно, как делается фарфор, но я лучше знаю, где он находится!» Фарфор собирал и мой приятель — знаменитый физик-теоретик Аркадий Аронов, уже покойный.

 

Евгений Ухналев. Слева: «Прими меня в лоно свое». 1992.  Справа: «Одесса». 1994 Евгений Ухналев. Слева: «Прими меня в лоно свое». 1992. Справа: «Одесса». 1994

 

— Почему, имея перед глазами такие примеры и находясь в таком кругу, вы не стали собирать антиквариат?

Валентин: Прежде всего, время собирать антиквариат ушло. Уже тогда, когда мы начинали, это было бессмысленно, а сейчас антикварный рынок перенасыщен, много новодела. Нет антиквариата, который был бы так доступен, как после войны. Во-вторых, у нас не было хороших выставочных площадей, которые появились после 90-х годов, когда я занялся бизнесом. И наконец, откуда свободные деньги у научных сотрудников, какими мы тогда были, даже у доктора наук? У меня есть кое-какие антикварные вещи, появившиеся случайно, но в целом я не чувствую особой тяги к антиквариату — мне вполне нравится новодел, и в этом меня поддерживают многие музейщики.

— Когда и как у вас появились первые работы?

Леонид: В 1970-е, в годы «Газа-Невщины» началось мое знакомство с художниками Юрием Дышленко, Вадимом Рохлиным, Анатолием Путилиным, Игорем Захаровым-Россом и другими. Тогда художники были голодными и холодными, и помочь им было для нас довольно легко. Мы могли дать хорошие площадки для выставок — например, база Института ядерной физики в Усть-Нарве. Как у представителя Академии наук, у меня были какие-то связи с музеями.

Мы стали приглашать художников с выставками на зимние школы ученых. Они привозили туда полотна, что-то на этих выставках продавалось, вино лилось рекой. Я помню, как Миша Иоффин, живущий теперь в Сан-Франциско, за одну школу в Усть-Нарве продал шесть картин. Тогда за картину он получал 70 или 100 рублей, и по тем временам это была если не месячная зарплата, то недельная...

Одна из первых картин, появившаяся у брата, — работа знаменитого сегодня Соломона Россин, — тогда он был еще Альбертом Розиным, работал со мной в одном отделе. В 1974—1975 году Валентин заказал ему портрет своей дочери и заплатил какие-то деньги — сейчас даже трудно вспомнить сколько. Он сделал это потому, что считал нужным платить.

В нашей коллекции есть много работ Игоря Захарова-Росса — он уже 25 лет живет в Германии и состоялся на Западе как дизайнер и очень модный художник. Эту картину 1976 года я купил за 50 рублей.

 

Работы из коллекции братьев Носкиных. На переднем плане слева: Елена Ильичева. «Груши» Работы из коллекции братьев Носкиных. На переднем плане слева: Елена Ильичева. «Груши»

 

Мы не были меценатами — мы были друзьями. Мы были не очень богаты, но не нуждались и помогали художникам, как могли. На этом строилась дружба. Мы не были нахлебниками, но и не были хлебопашцами. Никаких контрактов с художниками у нас в то время не было. Представьте себе ту эпоху: одни художники работали в кочегарках, другие снимали брошенные мансарды, где организовывали выставки. Потом кто-то уехал, кто-то остался — произошла, если так можно выразиться, активная диссипация энергии. Вместо трех-четырех десятков художников появилось три-четыре сотни, появилась другая манера живописи — а с ней и другие цены.

— Когда вам стало ясно, что это не просто набор работ, а коллекция?

Леонид: В 1990-е годы появились финансовые возможности, и брат смог расселить коммуналку на Каменноостровском, устроить здесь жилье и офис. Тогда мы занялись коллекционированием уже целенаправленно. В те годы художники вышли из подполья, побывали за рубежом и уже что-то понимали в стоимости. Обстановка была неустойчивая, но у нас была возможность торговаться, и где-то мы получали очень большие скидки. Кроме того, у нас была некая индульгенция: по условию картины, приобретавшиеся в коллекцию, в одинаковой степени принадлежали и нам, и художнику. Мы гарантируем, что эти картины сохраняются в коллекции, не будут перепроданы и всегда будут в распоряжении автора для выставок. Приняв такой меморандум, мы получили заметные скидки. Художники начали публиковать свои альбомы и каталоги, которые мы тоже частично спонсировали.

Лет семь-восемь назад коллекция стала приобретать космические масштабы. На стенках висит меньше половины картин, остальные — по другим офисам или в запасниках. В расположении работ нет никакой системы. Всегда выставлены отдельно только работы школы Стерлигова. Есть небольшая коллекция в доме, где я живу, — картин тридцать-сорок, не больше.

— Какие выставки коллекции были за эти годы?

Леонид: Всего около десяти — и в Русском музее, и в Фонтанном доме. Не только здесь, в Петербурге, но и передвижные по Прибалтике, в Музее истории московского образования в усадьбе Третьякова в Москве.

 

Владимир Овчинников. «Сравнительный анализ». 2003 Владимир Овчинников. «Сравнительный анализ». 2003

 

— Как вы чувствуете себя, когда сейчас то, что вы собирали, стало в статусе нового антиквариата?

Валентин: Есть вещи, которые представляют ценность в силу того, что они прожили эпоху. Например, у нас хорошая коллекция Стерлигова. А есть вещи, которые точно будут ценностью уже после нас, — это современные художники. Сейчас я увлечен академической школой, новое имя для коллекции — Роман Лапин, еще есть художник Николай Блохин. Стали собирать одесских художников. Они хороши тем, что очень цельные, все страшно хорошо относятся друг к другу, там создалась общность.

Леонид: Несмотря на то что в коллекции подавляющее большинство работ петербургских художников, появлялись и другие авторы. Ну как не приобрести работу Анатолия Зверева, если появилась такая возможность, или Вячеслава Калинина? Соблазн всегда был велик, и кое-что к нам просачивалось. Я работу Ильи Кабакова взял только потому, что он великий, но Вадим Рохлин мне нравится на порядок больше. У нас минимум пять работ Владимира Овчинникова и семь «Ухналевых», которыми мы гордимся больше всего, — например, в музее «Эрарта» таких его шедевров нет.

Валентин: Коллекция замысливалась как наше общее дело. Ее изюминкой являются работы Евгения Ухналева, это вещи, которые дались нам с очень большим трудом. Как понимаете, работы признанных художников дороже, и поэтому их труднее собирать. Есть довольно много наших с братом портретов, написанных знакомыми художниками. А эти два кресла с нашими портретами по собственной инициативе сделал один из очень крупных ученых современной России — профессор Борис Кузин. Это его увлечение и подарок нашей коллекции.

Фотографии: Михаил Григорьев