Отношение между эстетикой и политикой чаще всего описываются в терминах встречи, соприкосновения или скорее даже проникновения одной на территорию другой: соответственно, говорится о политической акции в искусстве или эстетической практике в политике. Отношение такого типа не отличается особой концептуальной сложностью, хотя, разумеется, еще со времен Платона пересечение эстетики и политики было сопряжено с рядом серьезных практических вопросов — например, насчет постоянства политического пространства или единства эстетических практик.

Андреас Гурски. Нячанг, Вьетнам. 2004 Андреас Гурски. Нячанг, Вьетнам. 2004

Однако Жак Рансьер сформулировал отношение между эстетикой и политикой как некую концептуальную проблему. Его интересует не столько политическое искусство или эстетическая политика, сколько те способы, которыми в этих двух независимых сферах параллельно осуществляется распределение общего. Подход Рансьера становится еще более эффективным, если мы вдобавок обратим внимание на тот факт, что главной проблемой современной биополитики становится производство общего. Анализ этих концептуальных отношений позволит нам поставить перед искусством несколько сложных вопросов и, быть может, открыть новые перспективы для политики искусства.

С точки зрения Рансьера связь между искусством и политикой в частности связана с тем, что он называет «разделение чувственного» (le partage du sensible). «Я называю разделением чувственного, — объясняет он, — систему чувственных очевидностей, которая демонстрирует существование чего-то всем общего и одновременно членений, определяющих места и части в рамках этого общего» [1]. Общее (le commun) является для Рансьера техническим термином, имеющим в равной степени ключевое значение для его концепций как политического, так и эстетического, хотя это обстоятельство, к сожалению, несколько затемнено в английском переводе его текстов [2]. Довольно легко распознать в понятии разделения чувственного точное, формалистическое определение эстетики, которое очень близко стандартным практикам художественного производства: искусство и есть не что иное как деятельность, обнаруживающая нечто такое, что является общим для нас в сфере чувственного, что все мы разделяем друг с другом и в то же время распределяем между собой элементы этой сферы. Так, изобразительное искусство одновременно обнаруживает в визуальном пространстве то, что все мы разделяем (скажем, наши способы видения) и при этом делит это пространство на части и проводит границу между видимым и невидимым. Здесь осуществляется разделение в обоих смыслах этого слова.

Пожалуй, не столь очевидно, каким образом определение Рансьера распространяется также на политику. Разделение чувственного, объясняет он, показывает, кто обладает некоторой долей или частью общего [3]. Другими словами, разделение в политике затрагивает ценности, богатства, ресурсы, знания, которыми обладает общество, равно как и его административную и политическую власть. Политика, если выражаться в более конвенциональных терминах, касается решений относительно наших прав на то, что потенциально находится в общем владении и, соответственно, распределения этих общих благ. «Политика начинается тогда, — пишет Рансьер, — когда мы перестаем подсчитывать прибыли и убытки и вместо этого задаемся вопросом о разделении частей общего и уравнивании в соответствии с геометрической пропорцией общих прав на владение этими частями». [4] В представлении Рансьера политика заключается в отношении между «частью» и «общим», опосредующую роль между которыми выполняет операция разделения — одновременно распределения и совместного использования. Общее, разумеется, не является сферой тождественного и лишенного различий. Это место встречи социальных и политических различий, иногда приобретающей характер согласия, а иногда – противоречия, иногда формирующей политические тела, а иногда разрушающей их. Таким образом, Рансьер не стремится установить непосредственную связь между политикой и эстетикой – он говорит о параллельных операциях, осуществляемых каждой из них в отношении общего.

 

Производство общего

Прежде чем сформулировать несколько вопросов, к которым подводит нас концепция Рансьера, следует сказать несколько слов о производстве общего. В последние годы многие теоретики из разных областей знания реанимировали понятие общего (в английском варианте этого термина часто ставя «s» в конце слова «the common» [тем самым придавая ему множественное число — «the commons». — А.Ф.]), с тем чтобы проанализировать и оспорить экономическую доктрину приватизации. Такое использование понятия общего вызывает историческую аналогию с процессом огораживания на заре капиталистической эпохи, когда сначала в Англии, а затем и по всей Европе общие земли и леса, которые использовались для выпаса скота и сбора дров, были превращены в частную собственность и окружены забором. В XVI и XVII веках защитники общей собственности в Англии часто прибегали к аргументу, основанному на христианском учении, согласно которому Бог дал людям землю и все ее богатства, дабы они пользовались ими совместно. Они настаивали на том, что природу нельзя приватизировать; можно распределять между собой ее части, но она должна оставаться общей. В ряде случаев современный дискурс об общем связан с ситуациями, близкими тем, что имели место в прежние эпохи, когда, к примеру, ведется полемика против приватизации и продажи общих природных ресурсов, таких, как вода, газ, алмазы или нефть. Все должны иметь доступ к земле, воде, топливу и другим необходимым ресурсам; а доходы от прочих ресурсов, таких, как нефть или алмазы, должны делиться между всеми членами общества, в основном посредством институтов национального государства. Аналогия распространяется также на сферу цифровых технологий и нематериальной собственности, где, как говорят сторонники этой концепции, необходимо сохранить право на «информационное общее» или «культурное общее». В этих случаях понятие общего также применяется в контексте критики той ситуации, когда распространение права собственности на нематериальные блага препятствует их совместному использованию. Разница, однако, заключается в том, что общие блага такого рода — такие, как информация, культурные продукты и коды — не относятся к числу природных. В любом случае, даже не прибегая к историческим аналогиям вроде приведенной выше, дискурс об общем обычно не принимает во внимание искусственное происхождение такого рода ресурсов и не интересуется процессом их производства, а вместо этого фокусирует внимание на их доступности, распространении и использовании, как если бы речь шла о чем-то естественном или по крайней мере изначально находящемся в нашем распоряжении [5].

Хотя в своем представлении об общем Рансьер опирается не на эту аналогию из английской истории, а на политическую мысль древних греков, его понимание общего очень похоже на то, что я здесь привожу. Согласно его представлению, в момент возникновения политики и эстетики общее уже существует, поэтому главный вопрос состоит в том, как разделять и распределять его части. Однако сегодня мы больше не можем рассматривать общее как некую данность, подобную природным ресурсам. Общее подвижно и искусственно, а его производство связано с широким спектром социальных процессов и взаимодействий. Это замечание не отменяет важности рансьеровской концепции разделения и общего, скорее расширяет ее за счет привлечения внимания к проблеме производства общего. Вдобавок, такая точка зрения побуждает нас наряду с политической и эстетической сферами исследовать также сферу экономическую. Так мы сможем понять, каким образом производство общего становится сегодня основным экономическим модусом.

 

Основная форма производства

Для объяснения теории, согласно которой производство общего приобретает значение ведущего направления современной экономики, необходимо сделать небольшое отступление и упомянуть несколько хорошо известных фактов в истории экономики [6]. В основе этой теории лежит утверждение, что мы живем в период, когда роль основной или доминантной экономической формы переходит от индустриального производства к производству нематериальному или биополитическому. Не вызывает сомнений тот факт, что на протяжении последних ста пятидесяти лет индустриальное производство доминировало над всеми прочими формами экономического производства. Его доминантная роль не измеряется количественными мерками. Скажем, в середине XIX века, когда Маркс выдвинул идею о преобладании индустриального капитала, большинство трудящихся даже в Англии (наиболее развитой капиталистической стране того времени) работало не на фабриках, а в полях. Доминирующее значение индустриального производства выражалось качественно — в том, что его отличительные характеристики распространялись на другие формы производства. Так, горное дело и сельское хозяйство подверглись индустриализации за счет усвоения индустриальных методов механизации, разделения труда, способов оплаты, представления о рабочем дне и его продолжительности и т. д. Типичные качества индустриального производства были распространены на все формы производства во всем мире и при любых социальных отношениях.

Также не вызовет особых возражений утверждение, что по крайней мере на протяжении нескольких последних десятилетий индустриальное производство уже не играет ведущей роли в экономике. Напомню, опять же, что здесь не имеется в виду количество: возможно, в масштабах всего мира на фабриках трудится не меньше, а то и больше людей, чем в неиндустриальной сфере, пусть даже их местоположение неуклонно смещается из доминирующих в зависимые страны мира. Данный тезис носит качественный характер: отныне характеристики индустриального производства уже не распространяются на прочие его формы.

Потенциально дискуссионным моментом той теории, которую мы выдвинули совместно с Антонио Негри, является то, что в качестве доминантной формы индустрия постепенно вытесняется тем, что мы называем нематериальным или биополитическим производством. Под этим названием мы объединяем различные секторы экономики, выпускающие по большей части нематериальную продукцию — информацию, идеи, знание, языки, коммуникацию, изображения, коды и аффекты. Таким образом, нематериальное производство включает в себя не только ряд символических и аналитических задач, решаемых в рамках «высших», технически и интеллектуально наиболее продвинутых, секторов экономики вроде производства программного обеспечения и финансовой аналитики, но и широкий спектр профессий, относящихся к «низшим секторам» — это и медсестры, и бортпроводники, и секретари, и работники общепита, и телефонисты. Отмечу, что термин «нематериальное» здесь относится главным образом к продуктам, а не процессам труда: труд в данном случае, как и обычно, представляет собой комбинацию физических и интеллектуальных, телесных и когнитивных операций.  Отмечу также, что продукты такого рода чаще всего не являются абсолютно нематериальными. Информация, идеи и коды, например, всегда имеют некий материальный аспект. Производство аффектов также предполагает наличие материального продукта — работники здравоохранения накладывают швы, а работники фаст-фудов подают гамбургеры, — однако ключевую роль здесь играет аффективный компонент: создание ощущения хорошего самочувствия или ощущения дружелюбия и т. д. и т. п.

Наша гипотеза состоит в том, что мы живем в переходную эпоху, когда эти формы нематериального производства приобретают доминирующее значение для экономики, и это означает, повторяю, не то, что в будущем они станут более многочисленными, а то, что их характеристики будут последовательно распространяться на другие формы производства. Индустрия все больше ориентируется на производство информации и образов; информация в форме генной инженерии приобретает ключевое значение для сельского хозяйства; а временной режим, свойственный индустрии с ее жестким распорядком рабочего дня, замещается временным режимом, характерным для сферы нематериального производства, где постепенно стирается грань между рабочим и внерабочим временем, что сводит на нет различие между работой и жизнью, часто благодаря неустойчивым, временным формам трудовых отношений. Эти, отныне доминирующие, формы производства часто несут с собой и новые, порой весьма болезненные формы страдания, отчуждения и эксплуатации, требующие свежего анализа и формирования новых стратегий сопротивления.

Перевод с английского Андрея Фоменко

Окончание


[1] Жак Рансьер. Разделение чувственного // Жак Рансьер. Разделяя чувственное / Перев. с франц. Виктора Лапицкого и Алексея Шестакова. — СПб.: Изд-во Европейского университета в Санкт-Петербурге, 2007, с. 14 (перевод изменен. — А. Ф.).

[2] Гэбриэл Рокхилл [в своем переводе книги Рансьера «Разделение чувственного». — А.Ф.] дает примечание, в котором объясняет, что поскольку термин «общее» (the common) по-английски звучит неуклюже, он заменяет его различными составными терминами, такими, как «то, что находится в общем пользовании» (something in common) или «общее для сообщества» (what is common to the community), а также прилагательными «совместное» (shared) и «коммунальное» (communal) (Jacques Rancière. The Politics of Aesthetics / Translated by Gabriel Rockhill. — London: Continuum, 2004, p. 102 – 103, note 5).

[3] Ibid. См. также: Jacques Rancière. Disagreement / Translated by Julie Rose. — Minneapolis: University of Minnesota Press, 1999, p. 26–27; оригинальный текст: La mésentente. — Paris: Galilée, 1995, p. 48–49. Обратите внимание, что Джули Роуз переводит выражение «partage du sensible» как «partition of the perceptible» («разделение чувственного»).

[4] Jacques Rancière. Disagreement, p. 5 (note 3).

[5] Относительно исторической аналогии см.: Peter Linebaugh. The Magna Carta Manifesto: Liberties and Commons for All. — Berkeley: University of California Press, 2008.

[6] Более детальное исследование теории о переходе доминантной экономической формы от индустриального производства к производству нематериальному или биополитическому см.: Michael Hardt and Antonio Negri. Multitude. — New   York: Penguin, 2004, p. 107–115; а также: Michael Hardt and Antonio Negri. Commonwealth. — Cambridge, MA: Harvard University Press, 2011.