Окончание. Начало см.: Майкл Хардт "Производство и разделение общего (1).

Александр Угай. Из серии "Рабочие в пустоте". 2011 Александр Угай. Из серии "Рабочие в пустоте". 2011

Порождающий эффект общего

В контексте моей аргументации центральным пунктом данной теории является то, что она придает производству общего ключевое значение для экономики. В отличие от материальных благ, на нематериальные продукты в целом не распространяется логика ограничения или дефицита. Если, скажем, я пользуюсь автомобилем или квартирой, это мешает вам пользоваться ими, в то время как использование мною идеи или образа не ведет к такому исключению. Собственно говоря, для того чтобы быть продуктивными, идеи и образы нуждаются в разделении, то есть в совместном их использовании, с тем чтобы мы могли порождать больше идей и больше образов по расширяющейся спирали. Производство научного знания, к примеру, предполагает открытый доступ к широкому кругу идей и методик. Успехи в области науки достигаются на этой общей основе, и наоборот: новое знание необходимо сделать общим с помощью конференций и журналов. Двойное отношение к общему, выступающему одновременно и как основа, и как результат, характерно также и для производства других форм знания, а также образов и прочих нематериальных благ. Ключевое значение общего даже более очевидно в сфере аффективного и лингвистического производства, которое невозможно вне социальных отношений. Социальная сущность таких форм производства, непрерывно отталкивающихся от общего и порождающих его, имеет непосредственный и необходимый характер. Во всех этих случаях сделать продукт приватным и тем самым обособить его от общего значит свести на нет его эффективность.

Все эти виды производства, если рассматривать их максимально обобщенно, направлены на репродуцирование или порождение неких форм или стилей жизни. Вместо того чтобы мыслить товар в качестве конечной точки капиталистического производства и рассматривать капитал как вещь, это побуждает нас вслед за Марксом видеть в нем социальное отношение, а капиталистическое производство рассматривать как (ре)продуцирование социальных отношений. С этой точки зрения товарное производство предстает в качестве промежуточной стадии производства социальных отношений и жизненных форм. Здесь важно было бы изучить то, как капитал взаимодействует с общим, отыскивая способы управлять его производством и экспроприировать произведенные общие блага. Но в рамках данной статьи я хочу лишь подчеркнуть причину своего интереса к теме биополитического производства, поскольку производство общего является одновременно производством форм жизни.

 

Биополитика

Причина обращения к теме биополитики заключается в том, что в контексте производства общего теряют силу характеристики, которые, как традиционно считается, изолируют экономическое производство от политического. Так, Ханна Арендт понимала труд или экономическое производство как инструментальную деятельность, типичную для товарного фабричного производства. Труд, таким образом, сводится здесь к утилитарности своего продукта. Напротив, политическое действие, воплощением которого, с точки зрения Арендт, служит речь в присутствии других, не сводится к своим результатам, а скорее представляет собой открытую сферу коммуникации и кооперации. Различие это, считает Арендт, отчасти зависит от отношения к общему: если политическое действие и политическое высказывание дают жизнь разделяемому нами общему миру, экономическое производство исключено из общего или, вернее, имеет доступ лишь к искаженной версии общего, материализовавшейся в виде рыночного обмена [7]. Даже если мы признаем правоту Арендт в отношении индустриального производства, очевидно смещение терминов в случае с нематериальным производством, где экономика принимает качества, которые Арендт приписывала исключительно политике. Пусть даже капитал по-прежнему навязывает экономике инструментальный характер – нематериальные продукты не сводятся к их утилитарному использованию. Например, аффекты, продуцируемые работниками сферы обслуживания в процессе взаимоотношений с клиентами, или образы и идеи, продуцируемые в ходе рекламных кампаний, всегда превосходят инструментальные цели, установленные для них капиталом. К тому же производство такого рода непосредственно связано с языком и речью, которые Арендт считала основными элементами политики.

Говоря о биополитической природе современного экономического производства, я не имею в виду, что граница между экономикой и политикой упраздняется. Скорее, подобно тому как Рансьер понимает отношение между политикой и эстеткой, я хочу сказать, что эти две сферы связаны между собой в том смысле, что обе они ориентированы на производство общего, то есть создание социальных связей и форм жизни. А кроме того, этот короткий анализ показывает, что таланты и умения, развиваемые и задействованные в системе биополитического производства, в значительной степени совпадают с теми, что требуются для политической деятельности. Это, конечно, не значит, что те, кто интегрирован в биополитическое производство, автоматически становятся субъектами политики — имеется в виду, что они могут действовать политически, что они имеют для этого необходимые способности. Этот момент имеет важное значение с точки зрения возможностей демократического соучастия, рассмотрение которых, однако, выходит за рамки данного текста.

Теперь, после этого длинного обходного пути, проделанного с целью продемонстрировать ведущую роль производства общего в экономическом контексте, я могу вернуться к идеям Рансьера и добавить еще один штрих в нарисованную им картину параллельных отношений между эстетикой, политикой и экономикой, каждая из которых ориентирована на общее. Когда он устанавливает связь между эстетикой и политикой указанием на то, что обе они осуществляют разделение чувственного и, стало быть, разделение и распределение общего, Рансьер трактует это общее как если бы оно было неким изначально данным и относительно постоянным элементом. Когда же мы акцентируем тот факт, что общее не есть природная данность, что оно производится, и обращаем внимание на его производство, то наше представление слегка меняется. Политика предполагает не только разделение, но и производство общего, то есть производство и воспроизводство социальных отношений и форм жизни, что соответствует биополитическому производству в экономической сфере. Эта концепция подчеркивает креативную природу не только художественной деятельности, но и экономического производства и политической активности, обращая внимание на способности, навыки и таланты творческого типа [8]. Таким образом, все три области — искусство, политика и экономика — связаны посредством общего и направлены на производство социальных отношений и жизненных форм.

 

Вопросы к художнику

Одним из следствий установки этой взаимосвязи является то, что она показывает в новом свете роль искусства и художника по отношению к экономическому производству. Действительно, городские и региональные власти в Европе и в меньшей степени в других странах, осознавая упадок своей индустриальной базы и, вместо этого, растущее значение биополитического производства, стремятся позиционировать себя в качестве «креативных городов» и расценивают художников как ключевой элемент для формирования «креативного класса» [9]. Одновременно с этим художественные бьеннале, количество которых заметно выросло за последние годы, представляют собой попытку извлечь долю прибыли из креативной экономики в рамках «сити-брендинга». Конечно, меценатство и продвижение искусства долгое время служили для государственной власти знаком престижа, но сейчас художественная практика приобретает более тесную связь с экономическим производством. Существование художника в городе или регионе и демонстрация социальных условий, способствующих художественной практике, рассматриваются не просто как привлекательные символы роста биополитического производства, а как активные факторы этого роста, способствующие развитию секторов биополитического производства. Параллельно отмеченному мной совпадению талантов и умений, задействованных в биополитическом экономическом производстве, с теми, которые требуются для политической активности, мы видим, как руководства капиталистических предприятий в свою очередь осознают, что таланты и умения, необходимые в экономическом производстве неуклонно сближаются с художественными талантами и умениями. Конечно, растущее экономическое значение искусства и художественной практики может быть выгодно художникам, но в то же время может сделать их невольными участниками проектов капиталистического роста.

Некоторые современные художники работают с этим новым отношением к экономическому производству, исходя из того факта, что сами они всё в большей степени разделяют условия труда с широким кругом работников системы биополитического производства. Во Франции, например, координаторы так называемых «перерывов в представлениях» («intermittents du spectacle»), организованных сотрудниками индустрии развлечений (теле- и кинокомпаний, танцевальных клубов и театров), которые в 2003–2007 годах проводили широкомасштабные акции протеста с целью сохранить за собой право на регулярную зарплату даже в тех случаях, когда они работают спорадически по кратковременным контрактам, убедились, что все больше людей во Франции работает в аналогичных, нестабильных, условиях труда. В итоге координаторы расширили свою программу и стали требовать выплаты регулярной базовой зарплаты всем французским трудящимся, связав тем самым свою борьбу с борьбой других работников без постоянного места работы [10]. Этот случай кажется мне вдохновляющим примером развития взаимных отношений между экономическим производством и художественной практикой.

Этот параллельный анализ снова возвращает меня к теме взаимоотношений между искусством и политикой и поднимает ряд вопросов. Какие возможности открывает в биополитическом контексте осознание того, что и художественная, и политическая деятельность в равной степени сопряжены с производством и разделением общего? Не получает ли художник благодаря этой взаимосвязи средство для участия (посредством своего искусства) в той политической борьбе, которая ведется сегодня по всему миру в защиту общего, за справедливое разделение общего и за автономию в производстве общего? Если, как я уже говорил, умения и навыки, применяемые в биополитическом экономическом производстве совпадают с теми, которые нужны для политической деятельности, а артистические таланты, в свою очередь, идентичны тем, которые требуются для экономического производства, не следует ли завершить этот ряд параллелей и добавить к этому, что в наши дни способности, развиваемые художественной практикой, все в большей степени совпадают со способностями, востребованными политической деятельностью? И каким может быть место этих артистических способностей в демократическом проекте защиты, производства и разделения общего? Мой короткий анализ параллельных отношений между эстетикой, политикой и экономикой позволяет мне поставить эти вопросы, но не ответить на них. Подозреваю, что художники обладают для этого большей квалификацией, чем я, и полагаю, что уже сейчас они находят ответы на эти вопросы в своих работах.

Перевод с английского Андрея Фоменко

_____________________________

[7] Hannah Arendt. The Human Condition. — Chicago: University of Chicago Press, 1958.

[8] Характеристика искусства как не только разделения, но и производства общего корреспондирует с теорией Делеза и Гваттари об искусстве как созидании перцептов и аффектов. См.: Жиль Делез, Феликс Гваттари. Что такое философия? / Перев. с франц. Сергея Зенкина. — СПб.: Алетейя, с. 207–255.

[9] Многие правительственные проекты по созданию креативных городов вдохновлены текстами Ричарда Флориды. См., например: Richard Florida. The Rise of the Creative Class. — New York: Basic Books, 2002.

[10] См.: Antonella Corsani and Maurizio Lazzarato. Intermittent et précaires. — Paris: Editions Amsterdam, 2008.

Опубликовано: Open 2009/No. 16/The Art Biennial as a Global Phenomenon