Недавно Александр Боровский выступил в новом для себя качестве сказочника: в издательстве «Амфора» вышли три детских книжки, написанные им для совсем юной аудитории. Что это — художественный жест, проступающая с возрастом сентиментальность, или органичное продолжение основной деятельности на ниве совриска, в беседе с Александром Боровским выяснял Митя Харшак.

_01

 

Я всегда ценил литературную составляющую в своей работе. Терпеть не могу так называемой критики, которая аки дракон изрыгает только термины. На терминологии далеко не уедешь, как и на левых фразах, призывах мобилизоваться и т.д. Все-таки критик — это литератор, искусствовед должен писать хорошо. К сожалению, этому нигде не учат. Литературная канва существовала в разных людях. Очень плохой критик Стасов был прекрасным литератором, создавал высокого уровня экфрасисы современному ему искусству, как и Достоевский. Совершенно не попадая в качество искусства, он интересовался его событийной стороной, бытованием, сюжетом, создавал отличные тексты. Я не говорю уже о великолепной традиции Бенуа, Эфроса, Пунина, Черновца или о литераторах 1960-х—1970-х годов: Сарабьянов, Поспелов, Мурина — это все литература. Поэтому я совершенно осознанно артикулирую себя в литературную сторону. Даже написал книжку «История искусства для собак», которая была эдаким смешением жанров и стала бестселлером — вся продалась, потому что была написана разговорным языком.

Не то чтобы я потерял интерес к проекту contemporary art, который сам затевал тридцать лет назад. Я там просто все знаю, и нет такого закоулка, в котором бы я не ориентировался, нет такого имени, на которое я смотрю и не вижу, что с ним будет. Это немного грустно, но об этом есть рассказ — выступает на арене мальчик-скрипач, все в восторге, рецензенты плачут. И только где-то старый-старый критик наверху сидит и знает, что этот мальчик через десять лет будет выступать с антрепренером — уже не вундеркинд, а обыкновенный работяга от скрипки. Я тоже вижу много современного искусства и ищу ему какое-то замещение. И таким замещением стали детские книжки. Началось с того, что я встретил свою внучку в Париже — она живет не здесь, я редко ее вижу. И вдруг понял, что уже надо постигать, как Гюго говорил, искусство быть дедом. Дед из меня никакой, но толчок я получил. И первую книжку я написал как раз для нее, потому что она — человечек путешествующий. Вообще, семья моего сына большей частью живет в самолете, чем на земле. Конечно, я вспомнил «Багаж» Маршака, и в новом аспекте написал эту сказку. И дальше посыпались сюжеты.

 

Разворот книги «Чемодан, который гулял сам по себе» Разворот книги «Чемодан, который гулял сам по себе». Иллюстрации Марины Федоровой

 

Три книжки уже готовы. На очереди — еще больше. Первая вышла в издательстве «Амфора», а в издательстве «Речь» мою итальянскую сказку иллюстрирует Олег Яхнин. Вообще для меня иллюстрация очень важна. В какой-то степени она всегда самодостаточна, но я много писал о графике — сейчас издал книжку своих статей о графике «Северный грифель». Всегда любил это дело, поэтому пришла пора воспользоваться хоть чем-то в своем служебном положении, и я выбирал художника, которого хотел для своих книжек. Над первой книжкой работала Марина Федорова. Она такая городская художница, с характерным женским чувством городской моды. И главное — это бесконечные отражения, рефлексии, вспышки, какое-то ожидание изменения городской жизни — все это она прекрасно умеет, поэтому сделала очень хорошую книжку. Она получилась немного девичья — но это мне и нравится — урбанистическая книжка.

 

2_2 Разворот книги «Листик и Ластик». Иллюстрации Николая Копейкина

 

Вторая книжка совсем другая. Это сюжет о двух детях — Листике и Ластике. Листик рисовал и стал Реалистиком и даже Реалистищем, как его все называли. Он все время рисовал. А его сосед по парте его стирал. Они выросли: один в художника, другой — в богатого человека, олигарха, который поставил своей целью собирать современное искусство дома и стирать его, уничтожать. Такая динамичная книжка с философским оттенком, с драйвом — они там соревнуются, — Ластик хочет уничтожить Листика, стереть все его искусство и вообще все современное искусство, использует специальные механизмы уничтожительные, всякие супер-скребки, приборы для срывания краски. Такая страшноватая история про два типа сознания. Эту книгу прекрасно проиллюстрировал Коля Копейкин, у него всегда есть драйв. И здесь он работал и немного в стиле рисунков 1950-х — 1960-х годов, и есть очень современные вещи, с силуэтностью, со штрихом. Коле это близко, потому что у него тоже мания рисования. Никакого худсовета не было, да я и сам в работу художников не вмешивался, они с издательствами работали сами.

 

Разворот книги «Испорченный телефон» Разворот книги «Испорченный телефон». Иллюстрации Владимира Грига

 

Третий художник менее известный — Владимир Григ, очень тонкий. Он работает с посткомпьютерной визуальностью, тоже очень любит стиль 1950-х годов. В этой книжке это мир старинных телефонов, куда пробирается испорченный телефон: его вешают как обычный телефон, и начинаются приключения. Сначала он немного перца придает самой музейной жизни: телефоны начинают ругаться, дружить, спорить, какие-то манерные аристократические телефоны понимают, что они слишком уж перегибают палку. Современный телефон с бриллиантами учат жизни старики, рассказывают, как себя вести. Потом он проникает в сопение мальчишек, потом в мафиозные разборки, потом все доходит до уровня мэров и губернаторов: телефоны начинают подключаться к их микрофонам и правда-матка лезет из всех источников — большое государственное событие. Это детская книжка, но для детей постарше. Выводы в ней такие: сначала лидеры стран радуются, что у них борются с мафией, а потом когда их затрагивают, то пытаются остановить испорченный телефон. Но он находит собратьев по всему миру — пять-шесть штук — и становится силой, с которой лучше не связываться. Конец у меня получился в этой истории счастливый.

Я уже давно не играл с малышами, и специально не читаю детских книг. Мне кажется, написано серьезно. Насколько это подойдет детям — не знаю. Дети стали другими, они сидят в компьютерах, поэтому какой-нибудь мальчик может просто сказать: «Дядя, мне чего-нибудь посложнее». Я пока не озабочен этим адресным моментом. У меня уже готово штук десять сказок. Часть из них выйдет уже в этом году.