Окончание. Начало см.: Пол Чан. Немыслимое сообщество (1)

В ожидании Годо. Новый Орлеан. 2007 В ожидании Годо. Новый Орлеан. 2007

Сообщество

Пожелать чего-то нового — значит вспомнить о том, что достойно возобновления. Появление группы «Фронт» не только обновило современное искусство Нового Орлеана в расчете на новое поколение, но и установило связь между ним и почтенной традицией художественных объединений, которые стремились и продолжают стремиться к тому, что философ Жан-Люк Нанси назвал «композицией»: публичным выступлением группы работающих совместно индивидуумов, которое впервые делает видимой их совместность. Чтобы составить композицию, все члены группы играют свою роль в ее формировании, так что со временем, благодаря их постоянному сотрудничеству, она становится настолько прочной, что ее члены становятся одним целым. Понятие «композиции» описывает то, что иначе именуется сообществом.

В некотором смысле, сообщество может быть правильно понято лишь при сопоставлении с тем, что образует его фон: всякая фигура предполагает некий фон, от которого она отличается. В случае с «Фронтом» таким фоном был посткатриновский Новый Орлеан. Нанесенные ураганом разрушения и последующая халатность городских, региональных и федеральных властей создали гнетущую картину распавшегося общества, где люди предоставлены их собственным заботам. Возникновение «Фронта» и других групп (художественных, политических, религиозных, гражданских) стало доказательством воли людей к самоорганизации перед лицом стихийного бедствия, постепенно вылившегося в общественную трагедию, усугубленную политической инерцией, бедностью и расизмом. Я не говорю сейчас о том, как эти группы напрямую противостояли всему перечисленному и боролись с последствиями катастрофы, несмотря на всю важность этой проблемы. Важно уже то, что они рискнули вмешаться в этот энтропийный дрейф, проявив волю к самоорганизации и тем самым пойдя против течения.

Подобно стрелкам часов, эпохи движутся по кругу, производя в равной мере экономическое изобилие и человеческую нищету. Идея сообщества дает коллективу возможность изменить ситуацию. То, что решительно отличает сообщество от социума, это разница между ощущением того, что реальность можно изменить, и представлением о том, что ею можно лишь управлять. В этом смысле политика – это умение стоять на земле. Способность подняться над землей, быть на высоте общей цели придает фигуре сообщества ее особую форму и позволяет коллективу модифицировать существующую политику, поставив ее на службу будущему, где подлинные взаимоотношения между людьми будут не исключением, а правилом. Композиция того или иного реального сообщества выражает то, каким должен стать существующий ныне социум.

В процессе самоорганизации члены сообщества стремятся создать живую модель подлинного социального различия. В этом состоит утопический аспект всякого проекта, имеющего преимущественно коллективный, а не административный или коммерческий характер. Поэтому существует преемственность (пусть непрямая) между такими группами, как «Фронт», и утопическими проектами прошлого. В некотором смысле золотой век, когда коммуникация была свободна, а отношения прочны, никогда не совпадает с нашим «здесь и сейчас»; он всегда в прошлом. Это прошлое доносит до нас мифы об изначальном и нерушимом союзе между людьми, некогда существовавшем в мире: от естественной семьи до Платоновской Академии, от Римской республики до общин первых христиан, от Парижской Коммуны до мая 1968 года. Всякий коллектив, сознательно или нет, пытается возобновить и довести до конца забытое или проигранное дело своих предшественников, дабы обеспечить фундамент для построения собственного сообщества. Здесь важнее всего коллективное зрение или, правильнее сказать, всеобщее ослепление, позволяющее членам группы понять — возможно, впервые, — что ничто не завершено, все может быть изменено, а то, что уже сделано, но сделано плохо, можно сделать заново.

Фотография участников Парижской коммуны. 1871 Фотография участников Парижской коммуны. 1871

Не существует никакой аксиомы, которую можно было предложить для дальнейших расчетов, способных сделать возникновение социальных взаимоотношений хоть сколько-нибудь более предсказуемым или прозрачным. Ни добрая воля, ни тщательное планирование не могут гарантировать исход коллективного дела. Всегда есть риск, что оно провалится, окажется неудачным или того хуже. Уверен, что всем нам известны примеры коллективов, исполненных самых благих намерений и опиравшихся на знание и опыт в своей устремленности к сообществу, которая оборачивалась крахом всех их усилий, наступавшим как следствие внутренних разногласий, непримиримых противоречий или общей инерции; или, с другой стороны, коллективов, стремительно выходивших из-под контроля, вплоть до той точки, где сформированное ими сообщество оказывалось чудовищным свидетельством способности человека быть бесчеловечным.

И тем не менее желание подлинных взаимоотношений сохраняется. Связи, которые люди устанавливают между собой и которые перерастают в прочные узы, остаются наиболее значимым для человека способом принять участие в грандиозном опустошении, каковым является ход времени, а также в тех моментах, которые возникают из простого факта совместного бытия — и которые, в свою очередь, делают ход времени уже не столь опустошительным. Но эти узы позволяют разделить с другими кое-что еще: странное ощущение неполноты в сердцевине собственного «я». Ведь то, что делает человека уникальным и особенным (а не просто другим), не имеет ничего общего с индивидуальными особенностями и стилями. Своеобразие проистекает от уникальной формы того, чему еще только предстоит быть воплощенным, что заложено в недрах собственного «я» — формы, обеспечивающей те возможности, реализация которых позволит человеку в полной мере быть.

Этот пустой центр, образующий ядро исторического и экзистенциального опыта в его индивидуальных воплощениях и принимающий внешнюю форму идентичности, невозможно ни увидеть, ни услышать, а можно только почувствовать, как холодный ветер на коже. Эта пустота излучает вокруг себя ауру незавершенного, недооформленного и непредставимого – в качестве напоминания о том, как далеки мы от завершенности и полной автономии. И только благодаря социальным узам эта принципиальная незавершенность обнаруживается как секрет, разделяемый всеми единичными субъектами; и нужно крепко держаться за них, чтобы сохранить свое уникальное и содержательное присутствие в мире. Сентиментальные формулы, звучащие в механических балладах в стиле R&B, которые поют исполнители вроде Кейши Коул и Р. Келли — «ты моя половина» или «я без тебя ничто», — заключают в себе онтологическую истину: в них отражено тяжелое бремя нашей индивидуальности и единичности — бремя незавершенности. В любви, борьбе и в других интенсивных переживаниях у нас появляется шанс облегчить эту ношу, выковав узы, достаточно сильные, чтобы наполнить пустоту индивидуальности и позволить нам ощутить некое подобие завершенности.

Следовательно, сообщество возникает, когда мы завершаем себя. Движимые общей целью, члены коллектива сходятся вместе и объединяют свои усилия в работе, которую они решили выполнять сообща. И по мере реализации этого коллективного проекта члены группы все в большей степени переживают эту работу как величайшее дело своей жизни. В этом слиянии коллектив обретает свою силу, и оно же делает этот опыт столь интенсивным. Фактически именно интенсивность придает ему смысл. Идет ли речь о самом скромном коллективном начинании или об огромном национальном государстве — всюду сосредоточенная устремленность к единой цели делает индивидов участниками этого проекта, из которых затем формируется еще более совершенный союз, неотделимый от их общего дела.

Речь, в сущности, идет о том, что каждый из нас есть лишь индивид в этом более широком и масштабном жизненном порядке. Это вовсе не значит, что опыт существования вне связи с коллективом хуже по качеству или менее аутентичен – это значит только то, что такое существование означает жизнь, не до конца обусловленную нашими собственными намерениями и планами. Там, где непредвиденные обстоятельства лишают нас чувства контроля и направляют ход событий вопреки нашей воле, коллектив предоставляет нам убежище от гетерономных сил, препятствующих нашей полной самореализации. Благодаря общности и единению индивид приобретает определенную индивидуальность, сформированную общей волей и побуждаемую действовать в гармонии с общей целью, которая, будучи достигнутой, становится внешней манифестацией нашей внутренней природы. С достижением общей цели индивидуальное бытие также обретает завершенность.

Но коль скоро индивидуум способен обрести форму благодаря сообществу, то для коллектива в целом и для каждого его члена возникает необходимость использовать социальные, политические и психические процессы, которые служат общей цели, оберегая и защищая благополучие целого во всех его частях. Такой акцент, в свою очередь, заставляет членов группы объединяться таким образом, что преданность становится смыслом уступки, а уступка – радикальной формой преданности: чем более высока степень общности, тем значительнее целое. Принципиальная незавершенность, которая прежде всего отличает нас друг от друга и которая не имеет непосредственной ценности для формирования сообщества, определяется теперь как чрезвычайный случай, требующий урегулирования, как грех, подлежащий искоренению, как нежелательная тенденция, как пустота, которую нужно заполнить.

Но жизнь больше, чем сумма желаний и намерений. Целостность нашего внутреннего опыта не может быть полностью воплощена в жизни или превращена в некий план. Богатство всякой становящейся, развивающейся субъективности зависит не только от ментальных процессов, составляющих нашу сознательную жизнь. Оно также включает в себя необоснованное, невообразимое и неосуществимое — словом, всевозможные латентные воспоминания, переживания, неврозы и желания, молча, как тень, сопровождающие сознательную деятельность активного разума. Эта сила придает оттенок индивидуальности каждому акту выражения. Это песня сирен, идущая из пустого центра нашей уникальной и бесцельной единичности. И как раз эту странную музыку, невольно исполняемую нами, пытается прервать сообщество, выступающее от имени нашего большего «я» и под видом общей воли.

 

Любовники. Преступники. А художники?

К счастью или к несчастью, представление о единой воле, формирующей человеческие жизни, кажется сегодня таким же современным, как дисковый телефон. Никто не желает, чтобы ему говорили, что ему следует делать. Процесс индивидуализации и социализации в наши дни в основном предполагает развитие способности к потребительскому суверенитету. Отсюда бурный рост социальных сетей, где коммуникация и совместное пользование информацией смешиваются с базами данных и рекламой ради установления и поддержания таких связей, в рамках которых говорить что-либо и продавать что-либо суть одно и то же. То, что на первый взгляд кажется всего-навсего точкой соприкосновения, на деле является каналом дистрибуции, предлагающим индивиду ассортимент товаров, услуг, друзей – все, что способно удовлетворить его физические и духовные потребности. Сетевое сообщество — это рыночное сообщество.

Поэтому и климат в современном сообществе умеренный и однородный, как в комфортабельном, кондиционированном шоу-руме. Различия между его членами могут вызывать трения, но редко производят тепло, не говоря уже о социальном пламени, генерирующем достаточно энергии для того, чтобы стимулировать внутренние изменения, – таком пламени, которое группа, воодушевленная общей целью, требует от своих членов еще прежде, чем на ее основе сформируется какое бы то ни было сообщество. В настоящее время конструирование общими усилиями коллективной социальной идентичности уже не осознается как залог установления нашей внутренней ценности. Сегодня индивидуальность распространяется в готовом виде и без рецепта. На языке современного сообщества изменение означает не что иное как обмен.

Не потому ли наиболее активные (и потенциально, если не актуально, опасные) группы, появляющиеся в наши дни, как правило имеют анахронический характер? От объединений исламских и христианских фундаменталистов (религия) до «Чайной партии» (национализм) и Невидимого Комитета (анархо-марксизм) — все выглядит так, будто души, принесенные в жертву в ходе глобализации, возвращаются в виде мстительных призраков, принимая облик обветшалых империй и поблекших идеологий, чтобы преследовать прогресс в его победном шествии по миру и разрушать его завоевания. И как бы сильно ни различались их цели, эти движения объединяет между собой полное отрицание современного, сформированного глобализацией, сообщества, готовность построить другое сообщество, основанное на экстазе общего слияния, и намерение обновить социальный контракт, который некогда позволил выделиться некой группе, сформировавшей сообщество собственными усилиями.

Возможно, это единственный выход для тех, кому кажется, что распалась связь времен. «Прошлое не умерло, — сказал Фолкнер. — Оно даже не прошлое». Вопреки основным тенденциям современности, эти движения мечтают о таком сообществе, каким оно представлялось в прежние эпохи, — о кузнице, в которой может быть выкован более целенаправленный и ответственный индивидуализм. Однако религиозные фанатики, гомофобы и расисты из националистических объединений и активисты неомарксистского движения — не единственные, кто стремятся к этому.

Для Жоржа Батая ключом к созданию сообщества, достаточно интенсивного для того, чтобы генерировать коммунальное единение, которое при этом не нивелирует индивидуальность своих членов, была эротическая любовь. Батай, в 1930-е годы принимавший участие в создании разного рода экспериментальных сообществ и философствовавший по этому поводу, полагал, что реальная жизнь, определяемая телесным контактом и формами коммуникации, выражающими энергию либидинальных отношений, есть единственный путь, противостоящий современной тенденции превращать человеческое существо в «сервильный орган» государства и общества. Батай также рассматривал сообщество любовников в контексте сопротивления (пусть локального и в конечном счете герметичного) двум течениям, пользовавшихся политическим влиянием в Европе того времени — сталинскому коммунизму и фашизму. Согласно Батаю, экстаз эротической любви дает любовникам иммунитет от политического безумия.

С другой стороны, маркиз де Сад сделал общей целью своего воображаемого сообщества нарушение закона. В романе «Джульетта» он описал Общество друзей преступления. Либертены разного социального происхождения и положения решают организовать заговор господ порока против уже испорченного общества, управляемого религиозной и аристократической властью. Преступление для Сада — одновременно политическая манифестация и философская концепция. В преступлении закон становится нелепостью и обнаруживает, что он есть на самом деле: изменчивое правило, установленное ныне существующей формой правления ради поддержания власти и контроля. Совершая преступление, члены Общества используют искусство ума для осмеяния общественных установлений. Но Саду этого мало. Если разум можно направить на разрушение человеческих законов, то можно ли совершить преступление против законов природы? Персонажи «Джульетты» вслух удивляются: что нужно сделать такое из ряда вон выходящее, чтобы, парадоксальным образом, полностью соответствовать Природе с ее неумолимым духом разрушения.

Иллюстрация к голландскому изданию романа Донасьена Альфонса Франсуа Де Сада "Жюльетта" (1797). Фрагмент Иллюстрация к голландскому изданию романа Донасьена Альфонса Франсуа Де Сада "Жюльетта" (1797). Фрагмент

Любовники. Преступники. А художники? В своей основе «Фронт» представляет собой коммунитарный эксперимент. Подобно Батаю с его эротической любовью и Саду с преступлением, «Фронт» пытается сформировать сообщество, используя для этого крайне ненадежный материал. Живя в городе, искалеченном стихийным бедствием, четырнадцать художников решили своими руками построить прибежище всему тому, что они желали делать и видеть. В урбанистическом ландшафте, по сей день испытывающем дефицит базовых удобств современной цивилизации, они желали искусства. Такова их работа. Все просто. Но то, что инспирирует эту работу, и в чем состоит сущность объединений, подобных «Фронту» – уже не столь просто и не может стать источником вдохновения для всех и каждого. То, что делает искусство искусством, зависит от того, как оно воплощает особую и специфическую форму бесцельности.

Искусство всегда отмечено печатью чего-то неустранимо своеобразного и единичного – какой-то принципиальной незавершенности. Без этой печати, удостоверяющей его подлинность, искусство остается иллюстрацией, предметом роскоши, пропагандой, средством уклонения от налогов, инвестицией, зрелищем, событием, украшением, оружием, фетишем, зеркалом, имуществом, рефлексией, инструментом, критикой, бутафорией, терапией, рекламной кампанией, интервенцией, хвалой, памятником, дискуссией, школой, оправданием, обязательством, наркотиком, спортом, политикой, активизмом, воспоминанием, возвращением травматического опыта, дискурсом, знанием, обучением, объединением, ритуалом, общественной услугой, гражданским долгом, моральным императивом, гэгом, развлечением, мечтой, ночным кошмаром, желанием, просьбой, пыткой, рутиной, стратегией, символом статуса, барометром, утешением, программой, аксессуаром, дизайном, миссией, моделью, исследованием, штудией, наукой, украшением витрины, социальной службой, анализом, планом, рекламным трюком, даром, ядом, противоядием, домашним любимцем. Отмеченное же этой печатью, искусство не является ничем из вышеперечисленного. Или чем бы то ни было другим.

Это то, что связывает искусство с человеческим бытием. И то, и другое в равной степени несут на себе бремя индивидуального своеобразия, порожденного незавершенностью, которое составляет ядро каждого из их воплощений. Занять пространство и время, потратить деньги и силы, чтобы построить сообщество, которое защищает и оберегает эту индивидуальность – сообщества, основной смысл которого заключается в попытке индивида обрести некое подобие завершенности, действуя заодно с другими и исходя из духа общей воли, — возможно, значит создать впечатление, будто речь здесь идет вовсе не о сообществе. А если это и сообщество, то немыслимое.

Больше информации о группе «Фронт» можно получить на веб-сайте www.nolafront.org

Перевод с английского Андрея Фоменко