ART1 публикует отрывок из книги "Песни в пустоту. Потерянное поколение русского рока 90-х", которую выпускает издательство Corpus этой осенью. Ее написали промоутер Илья Зинин (клубы Ikra и China Town Cafe) и музыкальный журналист Александр Горбачев ("Афиша", "Афиша-Волна"), посвящена она героям смутного для музыки и страны времени между 1991-м и 1998-м годом: "важнейшая характеристика этого поколения заключалось в том, что оно играло не против правил (как предыдущее поколение, советское) и не по правилам, пусть даже ими самими созданным (как последующее поколение, поколение Лагутенко, Земфиры и "Нашего радио"), но без правил вовсе, в самом буквальном смысле как бог на душу положит", - как пишут в предисловии авторы книги. В "Песнях в пустоту" не так много авторского текста, в основном она состоит из отрывков воспоминаний участников событий, музыкантов, их друзей и игроков клубной и музыкальной индустрии (которая на тот момент представляла из себя что угодно, но только не то, что можно было бы назвать словом "индустрия"; это, собственно, становится ясно уже в начале первой главы о клубах "ТамТам" и "Третий Путь"). Героями стали панк Леха Никонов и его группа "Последние Танки в Париже", Рэтд Старков и "Химера", "Собаки Табака", "Соломенные еноты", Веня Дркин (отрывок про него уже доступен к прочтению на сайте "Афиша-Волна"), а также - Андрей Машнин и его группа "Машнинбэнд". "Одна из первых альтернативных групп Петербурга, которая бросала в зал тяжелые риффы, истошный вокал и жесткие злые тексты. Из их песен хлестала мрачная и мощная энергия времени, и слово "альтернатива" в применении к Машнину и его команде следовало понимать в максимально буквальном смысле: они играли назло, поперек, вопреки, не столько опережая свое время, сколько с упоением вставляя ему палки в колеса, — до тех пор пока не выбились из сил", пишут Илья и Александр в книге. Для публикации мы выбрали отрывок из главы, посвященный пиковой точке в жизни "Машнинбэнда": альбому "Бомба".

1184912_577500012288073_1279433945_n Андрей Машнин, съемка для обложки альбома "Бомба". Футболка с группой Rage Against the Machine присутствует тут не случайно: отчасти "Машнинбэнд" был русским вариантом американского хардкора - читка прямолинейных злых остросоциальных текстов, положенных на каркас гитарных риффов и ударных. Кроме того, в конце девяностых группу Андрея называли в шутку "Rage Against the Машнин".

 

Пора тлеть: "Машнинбэнд" и поколение кочегаров

 "Мне особенно не говорили после нашего выступления, как оно, но я по крайней мере максимально старался орать, скакать — это естественно под нашу музыку, нормально, можно самому сдохнуть под эти песни. Уж так заорать, что просто инфаркт получить".

Андрей Машнин (из интервью для журнала Fuzz, 1997 год)

Такая жизнь, что не о чем петь

По телевизору педик на педике

Война тут и там

Закрыли клуб "Там­Там"

После зимы наступила осень

Что такое осень?

Ищи ответ в научно­популярной песне

Постучи сам себя по дереву

Обменяйся с деревом кольцами

Придут посторонние

Попросят — пожалуйста

Немного иронии и немного жалости

"Машнинбэнд", "Немного жалости"

 

(...)

Музыку многих героев этой книги приходится восстанавливать по пересказам, по демо­записям, по бутлегам с помехами. "Машнинбэнд" в этом смысле исключение: у этой группы сохранился аргумент, который до сих пор действует железобетонно. Этот аргумент — пластинка "Бомба", лучшая запись Машнина, где все наконец сложилось, своего рода best of, куда вошли и старые песни в новом бронебойном звуке, и свежесочиненные боевики. Музыканты здесь выстраивают в боевые полки тяжелые аккорды, гонят сухой и суровый грув, ломают ритм чужими сбивками; сорвавшийся с катушек поэт у микрофона орет что есть мочи, бьет наотмашь, казнит самого себя и окружающую обыденность (кроме прочего, в "Бомбе" крайне удачно использована матерная лексика — без мнимой провокационности и стремления шокировать, по‑честному, по‑плохому). "Бомба" балансирует между умом и безумием, сарказмом и отчаянием, эффективными мелодиями и атональным месиловом, литературным языком и подзаборной руганью. Это подлинные хроники смутного времени, в этой записи на редкость точно и зычно поймано ощущение бесконечности окружающего зла, из которого не выбраться, которое не победить, и остается только пропускать его через себя во имя тотальной разрядки напряжения. Как тут не вспомнить, что вышел альбом всего‑то через несколько месяцев после дефолта августа 98‑го, когда жизнь, только­-только начавшую обрастать нормальной повседневностью, снова поделили на ноль и казалось, что этот дурной цикл никогда не кончится.

Эффект разорвавшейся "Бомбы" в послекризисных столицах ощущался очень остро, чему свидетельством тогдашние рецензии на альбом. "Может быть, и нужна чума на наши головы в виде бомбы, которая бы разрушила до основанья, а затем… Но ведь все это было, на обломках ничего путного построить до сих пор не удалось", — уклончиво писала "Музыкальная газета". — Машнин не прописывает лекарства, он не пытается лечить, он хочет уничтожить на корню, забывая, что то, против чего он восстает, и есть результат той самой бомбардировки, того самого быстрого решения". А "Лимонка" со свойственным ей революционным пылом заключала: "’Бомба’ — это экстремизм. Экстремизм, порожденный толпами жирных прохожих на Невском и прочей мразью, копошащейся на улицах ‘города трех революций’. Бомбу под подушку банкиру, бомбу под задницу обывателю, бомбу в шевчуков! Экстремизм — единственная адекватная реакция на происходящее".

Олег Грабко (продюсер, глава лейбла "Бомба-­Питер"): Когда делалась "Бомба", как раз появилась группа "Кукрыниксы". У меня была одна смена на студии, и я сказал: ребята, вот вам по три часа на брата. И "Кукрыниксы" за эти три часа записали "Не беда", гениальнейшую песню, на мой взгляд, а Машнин — тестовый вариант "Бомбы". "Бомбу" писали с удовольствием, там был уже полный слаженный состав, и мне до сих пор кажется, что альбом гениальный. В хардкоре вообще мало записей такого уровня — что по концептуальности, что по подбору песен. Помню, мы сидим, пишем песню "Рыба", и вдруг залетает Сологуб из "Deadушек". Послушал и говорит: давай ремикс сделаю! Они потом целый год над этим работали и обалденно сделали. А когда "Жэлезо" писали, Гребенщиков заходил. Была в этом какая‑то свобода, дух. Как, знаете, когда The Beatles записывали "Сержанта Пеппера", к ним зашли молодые Pink Floyd — просто так, без всяких.

Андрей Машнин (экс-­лидер группы "Машнинбэнд", журналист, редактор журнала "Пятое колесо"): В российской музыке для меня нет ни одного авторитета. По текстам, конечно, Башлачев хороший поэт. Но он совсем другой. А по музыке мне очень нравится Федоров (Леонид, лидер "Аукцыона". — Прим. ред.) — как композитор и аранжировщик. Это не халява, там сложные размеры, сложные аранжировки. Мне нравится, что он много лет этим занимается, и ему все не лень ковыряться в деталях. У него в группе толпа народу, и все необходимы. Мне не нравится "ДДТ", потому что это халява — сидит барабанщик и лупит в барабан, стоит гитарист и выдает свои запилы. Я слушаю радио — а там "ДДТ", "ЧайФ" и эта совершенно непонятная для меня группа "Сплин". По версии Fuzz песня года — про какой‑то словарь группы "Сплин". Но так нельзя писать песни. Это "рыба", ее сочиняешь, когда едешь в лифте. "Зайка моя, я твой тазик" ничем не отличается от "ботинки не жмут — это good". Примитивнейшая рифма, на нее можно было двойной альбом записать. Нет, ради бога, у нас демократия. Но ведь песней года ее назвали журналисты центрального издания. У нас ужасная, идиотская публика. Но они такие не потому, что изначально дураки. Они читают прессу, слушают радио, смотрят телевизор. А любят то, что им вдалбливают.

(Из интервью Евгению Когану, "Музыкальная газета", апрель 1998 года)

Михаил Борзыкин (лидер группы "Телевизор"): Тогдашний питерский хардкор, я думаю, был ответом на опопсение ведущего эшелона рок-­монстров, следствием желания себя дистанцировать от групп типа "Аквариума", "Алисы" и "ДДТ". Дистанцировать себя музыкально и эстетически. Эстетика была сделана в пику официальной рок-­культуре. Это было отрицание геройства: все, надоели герои, хватит! Мы устали от геройства, мы просто играем музыку, которая нам нравится. Эта "антигеройская" концепция выражалась и в текстах, и в музыке. Люди это делали от души и старались максимально дистанцироваться от стадионов.

Андрей Машнин: У меня никогда не было ощущения, что мы делаем что‑то важное. Мне нравилась какая‑то музыка, а у нас такой не было — ну мы и стали играть. Тем, что происходит вокруг, я никогда не интересовался. Не из принципа, а просто так. Они тоже там как‑то объединялись, устраивали акции, мне это все было *** (низачем) не нужно.

Никакой агрессии у меня в текстах нет, это ошибка. Собственно, одной из причин, почему я плюнул на все это, было то, что никто так ничего и не понял. Все решили, что это злоба какая‑то и агрессия. Ну что с вами делать… Ну где там агрессия?! Это ж то же самое, что сказать, что Машнин про Сталина пишет или там против негров. Не было этого ничего. Там как раз смешно то, что герой — такой очень энергичный Вуди Аллен. Он орет, но он при этом Вуди Аллен. Там никак не агрессия в том понимании, когда выходит здоровый бугай с татуировками и двух слов связать не может. Нет, "я рыба, я рыба, подавитесь моими костями…" Рефлексия сплошная.

Наталья Чумакова (бас­-гитаристка "Гражданской обороны", вдова Егора Летова): Это только кажется, что в поэзии Машнина одна сплошная дикая злоба. Когда человек очень добрый, очень хороший, он не может не реагировать на все это говно, которое кругом. Когда еще мы в "Камчатке" сидели, я помню разговоры очень горького свойства о нашем житье-­бытье. Очень мрачного и достаточно беспросветного. От этого и стихи такие. Дикие по энергии отчаяния. У Машнина же тогда была ужасная жизнь. Он пошел в армию, потом после армии поступил в этот свой институт, с какой‑то географией, что ли, связанный, и женился. Но как‑то у него очень быстро не сложилось, и в результате в том месте, где он должен был жить, то есть в этой комнате, жила его жена с дитем, а поскольку он с ней развелся, ему там места не осталось. В результате он жил в "Камчатке". Именно поэтому так получалось, что я приезжала, а он всегда там. Дикая ситуация, когда человек ест то, что принесут, живет на кочегарские копейки… Хорошо, что там хоть душ был… И так было довольно долго. У Ольги же тоже с жильем было сложно. И потом, когда они наконец переехали в квартиру, времена были уже совсем другие. Потом и "Камчатку" закрыли, они пошли работать на какие‑то другие работы. Я помню, Ольга солдатиков каких‑то раскрашивала… Мы голодали зверски, яичница была просто праздником. Ну и ничего, никто, кстати, не переживал особо.

Андрей Машнин: Музыка не была реакцией на эпоху. *** (наплевать) на эпоху было по большому счету. Принцип был один — буду делать что нравится, и как пойдет. "Бомбу" записали — все, больше ничего не надо и ничего не будет.

 

У Машнина наконец была достоверная запись — и она сработала. "Бомба" вызвала заслуженные восторженные рецензии, у "Машнинбэнда" появилась стабильная клубная востребованность — казалось, вот тебе и платформа для настоящего старта (ну или как минимум чтобы и дальше столь же крепко стоять на своем). Однако ж неожиданно для всех быстро оказалось, что "Бомба" была финишем: снаряд попал в цель, война закончилась. В некотором смысле "Машнинбэнд" еще и оказался в слепой зоне между двух поколений — когда вышла "Бомба", первые бойцы хардкора 90‑х уже по большей части разошлись по домам, а молодые только начинали, да и для них сорокалетний грузный мужчина в очках, должно быть, совсем не выглядел очевидным соратником, — но реальные причины того, почему и группа, и ее лидер потихоньку отошли от дел, кажется, более прозаические. Самому Машнину просто надоело биться головой о стену, а тут еще и его напарник и заводящий Ильич обзавелся семьей и в конце концов отбыл с ней в глубокую провинцию. До тех пор пока этого не произошло, относительно регулярные концерты еще продолжались; в начале 2000‑х вышел альбом "Желтопер", которому снова повезло с текстами и не повезло с записью, но все это по большому счету было уже послесловием. Активнее всего, как ни странно, Машнин вел себя на своем официальном сайте (эх, найти бы сейчас архив его Гостевой книги — рассказы Машнина о "Камчатке", едкие комментарии о питерских рокерах, короткие стишки и всевозможные байки вполне заслуживают того, чтобы быть опубликованными отдельно): писать его еще тянуло, кричать — уже нет.

Когда музыкант, вокруг которого только-­только начал формироваться и культ, и рынок, уходит под радар, это неизбежно вызывает недоумение и провоцирует слухи. Были они и в случае Машнина: говорили то о совместной записи с Леонидом Федоровым (тем более что лидер "Аукцыона" в середине 90‑х приходился "Машнинбэнду" кем‑то вроде сопродюсера), то об альбоме с Егором Летовым (тем более что группа Машнина поучаствовала в трибьюте "Гражданской обороны"). Более того, слухи эти были даже небеспочвенными, но в итоге в новом десятилетии Машнина продвигали и подталкивали другие: кончилось все тем, что Егор Летов дал вторую жизнь песне Машнина "P. S. Сам (Айя)", перепев ее на альбоме "Долгая счастливая жизнь".

Андрей Машнин: Общались мы с Егором еще с 80‑х — Летов все время приезжал, жил у Начальника или у Фирсова, я тоже совсем молодой был, ну и мы тусовались. Ходили, бла-­бла-­бла за политику, Дугин… Я ничего в этом не понимал, но послушать было приятно. Тогда еще можно было просто ходить по городу с Летовым: зайти в сосисочную, взять пива, стоять и разговаривать за политику. Вообще никто не подходил. Потом стало хуже, уже можно было только у Фирсова сидеть на кухне.

Наталья Чумакова: Как‑то раз мы с Егором попали на концерт "Машнинбэнда" в "Проекте ОГИ". Мы приехали в Москву, и было какое‑то окно, дня два или три надо было сидеть в городе. Делать было нечего вообще. Кто‑то говорит: вот "Машнинбэнд" будет в ОГИ. А Егор категорически никогда не ходил на концерты: узнают, будут приставать, и вообще неловко, когда должен быть главный на сцене, а внимание приковано к кому‑то в зале. Тем не менее уговорить его удалось. Сказали, что публика будет своя, никто не полезет, так оно и было. В результате мы сначала посидели за столиком, потом Машнин вышел… Нажрался он тогда изрядно, но это ему не помешало великолепно выступить. Я могу ошибаться, но, по‑моему, как раз в этот момент родилась идея сделать проект "Машнин и О***евшие", а вот насчет песни "Помоги себе сам" я точно не вспомню — идея взять ее в альбом возникла то ли уже к этому моменту, то ли позже, то ли просто это была одна из моих любимых песен — Машнин, кажется, мне ее даже посвятил на этом концерте в ОГИ, сказал что‑то типа "по просьбе Наташки".

Егор Летов (музыкант, лидер группы "Гражданская оборона"): Как только я эту песню услышал на концерте в исполнении Машнина, она меня поразила жутким соответствием тому, что я сам бы хотел выразить за последние годы. У него в песнях вообще очень много того, под чем бы я безоговорочно подписался. А "Айя" — это вообще как бы сжатый манифест, концентрированная реакция на все в последнее время происходящее, на то, что касается непосредственно ТЕБЯ каждый час.

(Из интервью для посетителей официального сайта "Гражданской обороны")

Андрей Машнин: Летов несколько раз говорил: "Давай, мол, запишем ‘Машнин и О***евшие’". Я говорю — ну Игорь, ты там, а я здесь, ну как ты себе это представляешь? Кончилось тем, что мы в трибьюте поучаствовали, а Летов записал "Помоги себе сам" — от нашего столика вашему, ну и все. Технически это было невозможно, мне сразу это было очевидно. А идея была, что я составляю программу, пою, а "Оборона" играет.

Наталья Чумакова: Для того чтобы что‑то сделать, нужно какое‑то время побыть вместе. Стало быть, мы должны были пожить в Питере, не Машнина же в Омск заманивать. Егор считал, что музыка, которую играет "Машнинбэнд", — это полное говно, что надо сделать по‑нормальному, и Машнин будет так же орать, только под более подходящий звук. Действительно, можно было сделать очень интересно, масса вариантов была, и бог его знает, что из этого могло получиться. Это сто процентов не была бы "Оборона", подыгрывающая Машнину, это что‑то было бы совсем такое… Даже трудно представить, что именно.

Андрей Машнин: Сотрудничество с Федоровым тоже получилось через Фирсова. У нас в котельной работал басист "Аукцыона" Бондарик, из‑за этого связь появилась. Гаркуша бухать приходил, за грибами мы вместе ездили в жопу какую‑то. Потом в Германии мы с женой жили, а они с концертами ездили, тоже в гости ходили. Ну и Фирсов был такой идейный: давай, мол, с Ленькой запишем альбом. Но только у меня от этого никакого энтузиазма не возникло, да и у Федорова, по‑моему, тоже.

Юрий Угрюмов (основатель клубов "Молоко" и "Цоколь"): Мотором "Машнинбэнда", человеком, который собирал музыкантов, организовывал концерты, благодаря которому все это и существовало последние годы, был все‑таки Ильич. Потому что "Машнинбэнд", насколько я помню, собирался эпизодически, выступал и потом снова разлетался в разные стороны. Я не уверен, что они вообще репетировали, но концерты всегда были классные.

Андрей Машнин: Все концерты устраивал или Фирсов, или Ильич. Я ни одного концерта в жизни не устроил. И более того, как только они о чем‑нибудь договаривались, у меня была трагедия — ***, опять это все… И вот оно приближается, приближается… Ничего личного, но вот настолько мне эта концертная деятельность не нравилась накануне! Уж когда на сцену вылезаешь — что там, нормально, эх­ма! Весело. А лучше всего последняя песня, когда пошел в раздевалку, зная, что неделю-­две можно об этом не думать. И Ильич тут же бежит — я договорился! Мы через три недели играем! И опять… Мы сыграли концертов сто двадцать, и я окончательно опух. Ну, мне все‑таки сорок лет, а пацанам там в зале по пятнадцать, и они орут: "Андрюха, давай!" Я думаю — да пошел ты ***, какой я тебе Андрюха?! *** (зачем) мне все это надо?! Ильич зажигает, он меня на два года старше, я думаю — ну блин, старый человек, лысина уже, а все жужжит. Что я тут делаю вообще?!

Сергей Фирсов (продюсер: работал с Александром Башлачевым, "Гражданской обороной", "Машнинбэндом" и другими, заведующий фонотекой Ленинградского рок-­клуба): Он честолюбивый человек, он хотел стать звездой, но все шло очень медленно. Собственно, почему я ушел из группы? Он меня просто *** (утомил) своими начавшимися дешевыми понтами, которые еще и жена постоянно подпитывала. И, когда он меня подставил два раза за один вечер, два концерта сорвал, я сказал: "Машнин, до свидания, это не работа". Нет, он, конечно, приехал. Но на первый концерт опоздал на час и вышел на десять минут вместо сорока пяти. Потом начал раздавать автографы и на второй опоздал. А там группа "Дай пистолет" нас звала — у них был то ли выход альбома, то ли день рождения какой‑то. И он опоздал — приехал, когда концерт уже закончился. Это было не раз и не два, и меня такое отношение просто *** (достало). Я работал с ним директором пять лет. И по сути, когда я ушел, группа перестала существовать. Ильич что‑то там пытался делать, но это были какие‑то отдельные концерты. Но для меня все‑таки было большим счастьем поработать с ними — все суперлюди, все замечательные личности.

Леонид Новиков (экс-­редактор журналов Fuzz и Rolling Stone, промоутер, лидер группы Para Bellvm): Машнин мог бы добиться куда больших успехов, если бы сам того хотел. Но он по натуре своей созерцатель.

Андрей Машнин: После "Бомбы" Ильич развел меня еще на один альбом. Я уже ничего не хотел, но он настоял. Но там уже совсем был кавардак. Он привел каких‑то друзей своих, юных рэперов — типа у нас будет как у негритосов: проект, когда приводят всех своих друзей и все играют под одним брендом. Прекрасно! Пол­альбома на них свалили. Уже и орать неохота, хотя на "Жэлезе" и на "Бомбе" я орал от души, вправду перло. Тексты пошли — самопародия какая‑то.

Алексей Коблов (журналист): В 2005 году я был на фестивале в кинотеатре "35 мм", где играли Умка, "Телевизор" и Ник Рок-­н-­ролл. Машнин там был лучше всех. И знаешь, что меня больше всего там поразило? У меня тогда клуб был в Зеленограде, я там арт­директорствовал. И я увидел в зале человек тридцать из молодежи зеленоградской. Я говорю: "А вы чего сюда приехали?" А они мне: "На Машнина!" То есть я увидел целую армию фэнов, которые не поленились собраться и поехать в Москву конкретно на "Машнинбэнд".

Илья Зинин (промоутер, журналист, музыкант групп Verba и Kira Lao): Этот мини­фестивальчик делал я и, честно говоря, почти до последнего не был уверен, что Машнин на нем вообще выступит — знающие люди рассказывали, что он очень тяжел на подъем, ездить никуда не хочет, может отказаться чуть ли не в последний момент, и так далее. Тем не менее Андрей очень тепло отреагировал на приглашение, приехал, и никаких проблем не возникло. "Машнинбэнд" тогда уже играл очень редко, больше половины публики пришло именно на него, и сам сет прошел на ура — очень мощно, было видно, что Андрей в ударе, почти после каждой песни кричал что‑то вроде: "*** (Превосходно)! Погнали дальше!" Ильич же тогда произвел впечатление совершенно наивного человека, буквально как ребенок. После саундчека мы разговорились, и он с горящими глазами начал задвигать: "Мы сейчас запишем суперальбом! Только надо будет его продать за хорошие деньги, обязательно надо будет продать в Москву! Как ты думаешь, кому предложить?" Я в тот момент работал в лейбле и очень хорошо понимал логику всех крупных представителей здешнего рекорд­бизнеса. Оперируя скучными понятиями типа "предзаказы от региональных оптовиков", "радиоротации" и прочими им подобными, я попытался вернуть Ильича с небес на землю и убедить, что затея с продажей альбома в Москву, скорее всего, обречена на провал. "Ну как же так! Быть не может! Ты что такое говоришь? Если музыка качественная, ее обязательно купят, иначе просто быть не может! А у нас будет очень качественная! Обязательно купят! Вот увидишь!" К записи диска, как я понимаю, "Машнинбэнд" так и не приступил, а этот их концерт стал одним из последних, если не последним вообще выступлением в Москве.

Сергей Фирсов: Машнин был культовым человеком. В Питере его знали все музыканты, и народ хорошо ходил на концерты. Если бы он бил в одну точку, мог бы стать гораздо более известным. Конечно, золотых гор сразу бы не свалилось, но тогда были такие времена, что больше было нечем заниматься. А когда появился выбор — или нормальная серьезная работа с хорошей оплатой, или еще неизвестно сколько мыкаться по кочегаркам… Он выбрал первое. Его можно понять, с одной стороны, с другой — талант человеку не для того дан, чтобы он его *** (зарывал).

Андрей Машнин: После того как я устроился в журнал, у меня работа съедает все время — и мне она нравится. Дите растет. Поймите, меня не то чтобы быт засосал, меня сама эта музыкальная деятельность не привлекала. Поначалу привлекала, а потом оказалось, что занятие бессмысленное. Автографы берут, девочки сиськами трясут, но ничего не происходит — заняли какое‑то место, ну и все. И странно мне это — будто я звезда, как по телевизору показывают, только мелкого масштаба. В "Молоко" мы уже ходили как на работу. И там было хорошо, и публика нормальная ходила. И там же все и прекратилось. Ильич уехал в Самару, а мне как раз уже окончательно надоело это все, но разгонять группу я как‑то не решался — ну просто не хотелось какие‑то пафосные заявления делать. Без Ильича все прекратилось естественным образом.

10174791_678672485504158_1114755795542813777_n Андрей Машнин, редактор журнала "Пятое Колесо". 2014 год.

Владимир "Вова Терех" Терещенко (музыкант, лидер групп "Хлам", "Ривущие струны", "Zэ Travы" и других, про­моутер): На самом деле ближе к концу 2000‑х Ильич приехал из Самары (из Чапаевска, точнее) в Москву. Хотел здесь в какую‑то команду вписаться, и я пытался подыскать ему группу. Но никак не мог найти — он человек достаточно конкретной музыки, ему нравился этот хардкор­-метал, рэп­кор с гроул-­вокалом, с тяжелым саундом. И он хотел вписаться именно в такую команду, хотя играл на всем. Показывал мне даже какие‑то записи, где он играл в Питере пауэр-­метал на барабанах. Над этим он немножко посмеивался, это действительно отдавало таким шапито­-трешачком. В общем, никуда вписаться у него не получалось. И последняя наша встреча была… В общем, я выхожу из метро "Парк культуры" и вижу двух уличных музыкантов, которые играют какую‑то непонятную импровизационную музыку, и один из этих музыкантов — Ильич. Мы поговорили потом. Я, конечно, понимал, что, с одной стороны, не подобает этому музыканту играть на улице. При мне он брал любой инструмент, на котором никогда не играл, и за пятнадцать минут мог им овладеть. Я о таком только читал — про Брайана Джонса из The Rolling Stones, он обладал таким талантом. Ильич был таким же. Но вышло так, что в Москве он стал уличным музыкантом. С другой стороны, я, помнится, подумал — блин, а вот если бы гитарист Rage Against the Machine играл на улице — это было бы честно, это было бы круто, реально пролетарский хардкор. И Ильича я тогда зауважал еще больше, потому что понял, что ему все до фонаря, главное — заниматься музыкой. А потом с ним случилась такая ерунда… Он поехал в Крым зарабатывать. Опять же уличным музыкантом. Потому что, когда он жил у себя, работал на каких‑то неквалифицированных работах, физически тяжелых. То ему голову каким‑то краном разобьет, то еще чего‑то… В общем, жизнь у него там была нелегкая. В Чапаевске у него жена и ребенок, надо еще и им посылать какие‑то деньги. В общем, они поехали в Крым. И его то ли в поезде, то ли где‑то еще приняла милиция. Может, ему подкинули наркотики, может, нашли — я даже не знаю, что там было и в каком количестве. И его посадили. Вначале — на три года. Последнее, что мне называли, — восемь лет, что вообще антигуманно. Тем более по отношению к человеку с маленьким ребенком. По-­моему, за убийство столько не дают.

Олег Грабко: Машнину всегда все было параллельно. Он из таких людей, которые сфокусированы только на творчестве: рисуют, пишут, поют, а чуть что — уходят в сторону, и их уже это не интересует.

Сергей Фирсов: Для меня история сотрудничества с "Машнинбэндом" была очень важной. Это было продолжение того, что я делал раньше, когда сотрудничал с "Гражданской обороной" и Башлачевым. Машнин совершенно четко продолжал их традиции. И на таком же уровне, я считаю. Для меня огромное разочарование, что Машнин положил на все.

(...)