"Хозяин кофейни". Автор: Павел Пряжко. Режиссер: Дмитрий Волкострелов. Исполнитель: Иван Николаев. Санкт-Петербург, "Театр Post".

b0BL7HP0Kfo

В рамках серии спектаклей Дмитрия Волкострелова, прошедших в июле в Петербурге, была показана и монодрама «Хозяин кофейни». Автор пьесы — Павел Пряжко из Минска, а исполнитель главной и единственный роли — Иван Николаев, актер, занятый и в других спектаклях "Театра Post», но за эту роль награжденный призом «лучшему актеру» на фестивале «Текстура-2011». Собственно, в выборе именно этого актера заключается одна из главных удач этого инсценированного текста, который трудно назвать пьесой, хотя литературой — запросто. Симптоматичным — в отношении определенного культурного поколения — оказывается не только и не столько говорящееся в этом тексте (а затрагиваемые темы чрезвычайно разнообразны), но именно интонация, в которой осуществляется это высказывание. Это очень спокойный и ненавязчивый голос, который выступает контрапунктом к раздираемой противоречиями и очень требовательной (к себе прежде всего, но и к адресату тоже) мысли. В силу разрыва между тем, что сообщается, и тем, как это делается, перед нами даже не монолог, а только попытки приступить к речи. Драматургия этих прерывающихся, возобновляющихся и заходящих в тупик, но не оставляемых попыток приступить к речи запускается тем, что, по собственному признанию героя драмы (а в данном случае его имя совпадает с именем автора), он «обнаружил изъян в самом языке». В искусстве с определенного момента, как известно, это открытие стало одним из самых важных результатов радикальной художественной работы.

Для наполнения этого текста (и заполнения открывшейся лакуны) годится все или почти все: в ход идут не только «собственные мысли» героя-автора, но и «технические» рассуждения, посвященные мучительному поиску адекватной формы высказывания: благодарности другому режиссеру "Театра Post», Ивану Вырыпаеву; риторический вопрос о том, что подумает о только что сказанном известный художественный руководитель Михаил Угаров (подобные экивоки уже становятся сувенирной продукций "новой драмы"); переписка с постановщиком самого этого спектакля — Дмитрием Волкостреловым, тут же раздаваемая в распечатке; фотографии публики, сделанные перед спектаклем в фойе у барной стойки как бы для светской хроники, но включенные в спектакль; наконец, уже давно просящаяся в анналы жанра found poetry распечатка результатов поисковых запросов в google или yandex (по тем же именам, смешанным с полумифологическими фигурами — Угаров, Сталин, Салтыков-Щедрин — или просто по запросу «актер»). Все эти источники не оставляют сомнений: мы имеем дело с распечаткой потока сознания, со спектаклем-серфингом по наиболее актуальным вопросам того, что можно было бы назвать культурной социологией способности высказывания. Такая институциональная самокритика похожа на то, как если бы Беккет решил попробовать себя в жанре stand up — со всем вытекающим из этого кругом вопросов и формой их постановки.

Такой театр, даже если он делает своей темой «аномальность и инфантильность» (а это главные особенности оцениваемых и пересказываемых ситуаций — реально имевших место и воображаемых), прежде всего обнаруживает их в устройстве своего языка.

Когда неизвестно, о чем еще можно говорить, говорится о самой (не)возможности говорить, о самой механике высказывания: прежде всего в искусстве, а как следствие — и в повседневных речевых обменах. Сразу же начинающая ускользать от снятия скобок амбивалентности, она становится проблемой, как только мы начинаем о ней задумываться, а язык, отказываясь что-то сообщать, начинает бездельничать. Как говорить, не сильно привлекая внимание к себе (но одновременно прибегая к совершенно самообращенной речи и будучи самому целиком к ней обращенным)? Как бы не оказаться в  вероятно комической позиции демиурга (притом, что это вопрошание является частью текста, созданного единоличным автором)? Как бы не отделить себя высказывающегося от аудитории спектакля (несмотря на то, что эта утопическая страсть поражает всякий авангардный жест, который именно из-за этих поисков оказывается еще более отделен и удален от так называемого «простого народа» или «широкой аудитории»)? Как вообще сделать свое высказывание — этически и эпистемологически — легитимным (хотя во время спектакля речь идет только об этом, как несложно догадаться, никакой конкретной рецептуры получить не удается)? Но как при этом не быть и слишком совершенным в своем языке (за обрывочными колебаниями проглядывают отдельные постулаты общей теории спонтанности: «ни в коем случае не исправлять текст, не обрабатывать текст, в идеале оставлять даже с опечатками»)? До какого-либо решения по всем этим вопросам — пусть оно даже будет состоять в методической постановке их на сцене — приступить к речи невозможно, если быть достаточно последовательно настроенном. Именно так можно определить настрой "Театра Post» и его «простраивателя» Дмитрия Волкострелова. Что до определения технического характера, то складывающееся в определенную тенденцию некоторое количество постановок одного и того же круга авторов, о которых уже приходилось писать, имело бы смысл называть дискурсивным театром. То есть таким, в котором главным героем является речь, а главной задачей — исследование условий ее возможности.

Читайте также:

Павел Арсеньев "Сцена речи и забастовка репрезентации"

Никита Сафонов "Оккупация ничто"

Павел Арсеньев "Хореография речи"