Печатная графика Иры Васильевой. Санкт-Петербург, Библиотека книжной графики. 28 августа — 20 сентября 2014.

Vasiljeva_04

В монструозном доме с башней на 7-й Красноармейской располагается Библиотека книжной графики, которая уже несколько лет известна проводимыми здесь выставками современного искусства. Только за последний год здесь успел показать сушеные головы Александр Шишкин-Хокусай, упоротую трэшеватую графику – Александр Вилкин, серию «Продленка» с взрослеющими школьницами — Александра Гарт.

Двадцать восьмого августа здесь открылась выставка Иры Васильевой – «Королевы Митьков» — петербургского графика, живописца, мультипликатора, создателя авторских книг. С помощью разнообразных техник (среди них — линогравюра, сухая игла, монотипия) Ира создает гротескное апокалипсическое пространство, где пешеходы превращаются в вангоговских заключенных, вилки и ложки — в пыточные орудия, а швейные принадлежности составляют алхимическую лабораторию.

Коммунальный быт оборачивается галлюцинозом с поющими жабами и шекспировским бдением над котлом («в ночь / варение / варенья»). В Ладоге плавают головоногие твари вроде личинок с человечьими головами, на лесной полянке шевелятся отрубленные буйные головы. Особую роль играют надписи, остроумные, иногда рифмованные, напоминающие о Гаврииле Лубнине («в лес пойду / гриб найду»).

Vasiljeva_05

В атмосфере затяжного запоя появляется некое существо: черное, матерое, голодное и покрытое волосами. Оно рыщет по кухням и коридорам, где из раковины торчит почти сотниковская ель, среди крыс и мышей — подобно мороку, заводящемуся от грязи и сырости, которым пугают маленьких детей. Оно же — грозное альтер-эго художника («голодная я / съемъ-ка я рыбки»). Это же «я» становится аутичным носителем несчастного сознания: «сижу ем творогъ, что / и делать не знаю» или «зубъ болитъ // совсем / слегла я», — напоминая о народных песнях русского севера в стиле «Ох, страдание, страдание лихое».

Ира обращается к коллективному бессознательному («да где же тапок?», «упавший ключик»), и тогда запропажа предмета приобретает фатальный характер (свидетельствуя об утрате вообще всех основ жизни), как это может случиться, например, в русских сказках, а монотонное действие («тюк / забивает») несет почти ритуальный смысл. Художник использует мотивы застольных песен («орел степной / покой нарушил») и остраняет советские штампы («удо/чка/ про/стой/ рыб/олов/ный/ сна/ряд»).

В обстановке ужаса и абсурда жизни делом художника становится черная метафизическая работа, ведовство, а печатный станок выступает в роли адской машины (то ли по борьбе со злом, то ли по его тиражированию). Обрывки разговоров («и там меня мусор / крыса / позорная»), эпизоды из жизни («вот, в гости я») мифологизируются, трансформируясь в волшебный лес, где Аленушка Васнецова решает: напиться или утопиться, где вешаются нежные девушки-институтки, отрубают руки за покражу. Все вместе слагает мир наивный, смешной и страшный, где «кто-то сумрачный взяв / лом притаился за углом», макабрический праздник, где можно, зажмурившись, «нарядиться / и напиться» или поступить как персонаж Котовский, который «всех / выгнал / сидитъ / одинъ / в избе / поетъ».

Vasiljeva_02