Всегда интересно наблюдать, как знакомые, которых ты знаешь чуть не полжизни, сначала приносят послушать свои первые песни, записанные буквально на коленке — а потом только растут и растут. Проект «Самое большое простое число» в этом году выпустил прекрасный альбом «Я думаю, для этого не придумали слово», в котором еще больше углубился в синтетические звуки и сложносочиненные биты. СБПЧ собрали странный, как водится, конструктор, в котором пополам лаконичной и афористичной лирики и, зачастую, довольно абстрактной электроники. Проект уже не первый раз меняет курс, но если послушать плэйлист Кирилла Иванова, это уже не кажется так удивительно — от электроники до арабского соула и авангарда здесь полсекунды. Хочется всего. А вместо обычного комментария Кирилл рассказал ART1 целую историю своей жизни с музыкой.

Кирилл Иванов. Полное погружение.

 

Кирилл Иванов:

Музыку я слушал и любил с детства, хотя не было ни плана, ни идеи становиться музыкантом самому. Была, например, у меня пластинка, где с одной стороны была группа «Браво» с Агузаровой, а с другой «Бригада С». Первую сторону я заслушал до дыр, а ту, где «Бригада С» — даже ни разу, кажется, до конца не смог докрутить. Включил — и больше не переворачивал. Еще мне нравилась группа «Секрет», ее я обожал, главная, наверное, «детская» группа была. А позже в школе уже пошел «Наутилус Помпилиус», и еще я был диким фанатом Tequilajazzz. Ходил на концерты, откладывал деньги, чтобы купить какие-то кассеты, был прямо гиком, который пытался добыть себе все связанное с группой — на концертах дарили какие-то редкие синглы, это целое событие было для меня. Тем приятнее потом было познакомиться с Женей Федоровым.

Когда я учился на втором курсе, начал работать продавцом в музыкальном магазине «Союз», и это очень сильно на меня повлияло. Я там познакомился и с «Елочными игрушками», и со многими-многими друзьями, в том числе с Мишей Ильиным и Мишей Феничевым из 2H Company. Мы все там работали, была вольница невероятная. Диски еще были нужны, и мы могли заказывать любую музыку под обещание продать ее. Какие-то невероятные даже вещи — японские саксофонисты с лэйбла Джона Зорна Tzadik, например. И продавали. И себе еще переписывали — мы были фанатами бесконечного копирования.  Я тогда переезжал с одной квартиры на другую и постоянно таскал огромные ящики с записанными болванками.

Я был очень «жадный», все хотел слушать — разное, дикое. Я много слушал разную эмбиентную и шумовую музыку, и до сих пор фанат. Была еще классная волна нового хип-хопа, в первую очередь, лэйблы типа Anticon и Def Jux. С другой стороны, я был бешеным фанатом всего, что было связано с электронной музыкой. Думаю, я застал последний ее подъем перед долгим спадом. Потом она стала не то чтобы гетто, но каким-то прикладным жанром, возможно из-за того, что не появлялось каких-то прорывных музыкальных инструментов. Может, это просто мы повзрослели. А сейчас снова кажется, что самое интересное происходит именно в электронике. Я слушал еще огромное количество новой академической музыки, американских, советских композиторов: я до сих пор фанат Мортона Фельдмана, Галины Уствольской — это если не говорить о каких-то больших именах вроде Шостаковича. Мне очень нравится недооцененный, как мне кажется, композитор рубежа веков Сергей Танеев — прекрасный полифонист. Все эти стили смешивались, я до сих пор эту музыку слушаю, разве что меньше рэпа теперь.

 

 

За последние лет пять мои вкусы двинулись в сторону африканской музыки. Мне кажется, что большая беда даже не только «Нашего радио», а вообще всех станций с русской музыкой, в очень неинтересных дуболомных барабанных квадратах — очень таких прямолинейных. А в африканской музыке из ничего высекается искра радости и грува, движения. Кроме того, мне нравятся издания разных странных лэйблов, выпускающих малайский фанк или алжирскую психоделию. Мне нравится как разные народы абсорбировали распространенные жанры. Взять какой-нибудь индонезийский психоделик-рок — не оторваться.

Чем больше ты занимаешься, скажем, электронной музыкой, как я сейчас, тем больше моментов замечаешь в ней. Как сделано, на чем сделано. И тем интереснее услышать что-то, где ты не понимаешь, как получился тот или иной звук или бит. Важным толчком для музыки, по-моему, сейчас стало появление новых инструментов. Их границы не исследованы, не ясно, что с ними можно создать окончательно. Трудно сказать, что точно было под поверхностью нашего альбома «Я думаю, для этого не придумали слово». Ты являешься субьектом, тебе тяжело самому понять, какие моменты включаются. Был какой-то подъем, хотелось сделать электронную музыку, неглупые песни, под которые можно было и танцевать, но чтобы, при этом, она была «смещена». Мне кажется очень важным, что Илья Барамия здесь играет на басу живьем — это уничтожает некую механистичность, которая есть в любом сэмплере. Песни становятся не такими идеальными — и это, как раз, классно.

Я думаю, что музыка, которую я слушаю, влияет напрямую, но неосознанно. Хотя я могу иногда придти в студию и пытаться повторить нечто поразившее меня в чужой записи. Может, кто-то такое сделал ненароком, даже не думая о том, что получилось интересно. Мне кажется, что на то, что ты записываешь сам, влияет все: есть некий фон, в котором ты варишься. Думаю, что если целыми днями слушать «Радио Рекорд» — хоть я ничего против него не имею — будет сложно написать академическое атональное произведение. В музыке мне нравится, когда тебя засасывает с головой, будто ныряешь в нее. Когда вещь, которую ты слушаешь, неразбираема. Есть песни, которые вроде бы сделаны примитивно — такой домик из трех кирпчей — но в них все так между собой сцеплено, что ты ни один кирпичик не можешь вынуть и рассмотреть отдельно. Они так обтесались, притерлись, что превратились уже в один валун. Вот такая музыка меня гипнотизирует.

 

 

 

 СБПЧ, 13 сентября, клуб «Море».