Официальная премьера «Что делать» в БДТ им. Товстоногова прошла 24—25 января. Говорят о постановке много, молчание режиссера Андрея Могучего лишь подогревает интерес. Молодые люди берутся перечитывать книгу Николая Чернышевского и спорят о том, что же хотел сказать автор, — совсем как мечтали учителя в школе.

 

0L3B9706 Вера Павловна (Нина Александрова) и Лопухов (Дмитрий Луговкин). Фото: пресс-служба БДТ

 

Постановка планировалась, очевидно, как вольная интерпретация тем, намеченных в одном из самых малочитаемых романов школьной программы. Воскресить к жизни книгу, усиленно покрываемую в советское время искусственной позолотой, а впоследствии сданную в утиль за ненадобностью, — идея благородная. Сложилось так, что на роман Чернышевского ссылается гигантское количество художественных, публицистических и политических текстов — включая, например, «Дар» Набокова. То есть «незаметно» изъять «Что делать» из русской культуры нельзя. Значит, следует роман приспособить, включить в современный контекст. Но смелое начало постановки в конце концов вязнет в оригинальном тексте.

Спектакль начинается с того, что к зрителям, стоя на сцене среди недвижных как манекены остальных персонажей, обращается Автор или лучше назовем его так: Комментатор пьесы. Точнее сказать, он кричит зрителю: «Ты думаешь, ты понимаешь, что говорит Чернышевский? Ты думаешь, ты знаешь, что увидишь?! Ты ни-че-го не знаешь!». К слову, обещанное общение режиссера и актеров с публикой после спектакля так и не состоялось. Фигура Комментатора же некоторым образом восполняет упущенное: с ней даже самый ленивый зритель чувствует себя вовлеченным в процесс. Комментатор разъясняет зрителю отдельные моменты, напоминает о книге, задает наводящие вопросы, поясняет характеры персонажей, обращается к ним самим, пытается указывать им, те то слушаются, то вступают с Комментатором в спор и отказываются ему подчиняться, уходят в зал — словом, происходит всеобщая деконструкция нарратива и разрушение «четвертой стены», Могучий пользуется этим постмодернистским реквизитом с таким упоением, будто только что его открыл.

 

Комментатор (Борис Павлович). Фото: пресс-служба БДТ Комментатор (Борис Павлович). Фото: пресс-служба БДТ

 

Это развлекает зрителя так же, как завораживает работа художника Александра Шишкина. Лауреат «Золотой маски» за декорации к «Весне священной», поставленной в Большом театре, в «Что делать» обставил сцену минималистично: стулья, стол, пианино, лампы. Зато пространство за сценой, над и под актерами, кажется, таит угрозу вторжения или скрывает что-то чудесное. Земля под ногами Веры Павловны разверзается свежими могилами, с неба льется ослепительный звездный свет. К ней приходит Красота, то прекрасная, то пугающая. Одета она в костюм, отсылающий к ретрофутуристическим фантазиям 1930-х: эта эстетика генетически связана с утопическими прожектами последователей немецких философов позапрошлого века, среди которых был и Чернышевский. А неброская одежда главных героев — это на самом деле 1960-е и культурная революция: маленькое черное платье, джинсы, черно-синие рубашки.

 

Фото: пресс-служба БДТ Фото: пресс-служба БДТ

 

Говорить о сценических решениях можно долго, но мы вынуждены следить за перетасованным сюжетом. Могучий, кстати, вовсе не шутит и не кокетничает с интерпретацией Чернышевского — он действительно считает, что «Что делать» — роман о женщине и свободе, что новое время ставит те же вопросы, которые ищут герои романа. Его Красота, поучающая Веру Павловну в психоделических снах, зубодробительно серьезна, а мораль совершенно недвусмысленна и вторит Чернышевскому. (Степень серьезности замыслов Могучего в принципе можно оценить по тому, что БДТ объявляет набор в творческую лабораторию «Новые люди»: школьникам 8—10 классов предлагается выполнить творческую работу «о себе и о людях из своего окружения, которых можно назвать «новыми».)

От этой серьезности и недвусмысленности могло бы стать невыносимо, кабы не нерв, возникающий из рассогласованности фактического материала пьесы и ее идеологии — проблема, также пришедшая из романа. Логика событий приводит к тому, что вера героини в «разумный эгоизм» колеблется, испытывается и терпит поражение перед лицом неизбежности самопожертвования. Между тем Комментатор и герои (вслед за Чернышевским) утомительно объясняют, зачем эгоизм нужен, как человек может делать хорошо лишь то, что хочет сам, кто такие «новые люди» и почему самопожертвование является высшей ступенью индивидуальных интересов. Очевидным преимуществом в споре, однако, обладают представители «старых людей», носители идеологии «официальной народности», готовые идти на жертвы себе во вред без надежды на воцарение всеобщего идеала — за счет этой отрешенности они всегда на шаг впереди прогрессистов, которые «не хотят ни властвовать, ни подчиняться». Их трибуном в пьесе становится деспотичная мать Веры Павловны — эта женщина сходит с ума от злобы на дочь, не пожелавшую пойти на выгодный брак и сбежавшую со студентом. Мать напоминает Вере Павловне, что та выучилась на «воровские» деньги (отобранные ей у мужа). «Ты такая честная от моей нечестности и добрая от моей злобы», — говорит мать Веры Павловны, и возразить ей никто не может.

 

Красота. Фото: пресс-служба БДТ Красота (Яна Савицкая). Фото: пресс-служба БДТ

 

Впрочем, и не собирается. Забыв о семейной драме, герои усиленно думают о благе человечества, мучительно стесняясь сделать что-то хорошее друг другу. Приучение к эгоизму трудно, но происходит стремительно. Лопухов имитирует самоубийство и уезжает в счастливо-эгоистичную Америку. Следователи гадают, умно стреляться на мосту или глупо, а зрители — эгоизм это был с его стороны или самопожертвование.

Комментатор, как бы предчувствуя еще не заданные, но неизбежные вопросы о сходствах и различиях между пьесой и романом, говорит в предисловии: дрянь книга. При этом оценить ее хотя бы в кастрированном сценическом виде все же стоит — из-за ее истинности или, во всяком случае, любви автора к истине. Так, кстати, завещал и сам Чернышевский.

Далее Комментатор вдруг заявляет, что «мы, русские» обычно не любим истину, готовы погрязнуть во лжи и ненавидим тех, кто хочет избавиться от этой нашей лжи и этих наших привычек. Когда заходит речь о «разумном эгоизме», Комментатор замечает: горе народам, полагающим благо для себя чем-то иным, нежели благо для других народов, тем более — враждебным их благу. Эти остросоциальные спичи произносятся параллельно спорам героев, которые и хотели бы предотвратить некую войну, да не знают, как это сделать, поэтому занимаются чем придется (обучают проституток пению, организовывают шведскую семью и тому подобное).

 

Фото: пресс-служба БДТ Фото: пресс-служба БДТ

 

Искусство вообще (может быть, к сожалению) не транслирует истину. Правда у литературы своя, «художественная». Даже если представить на минуту, что Чернышевский был величайшим мыслителем своего времени, при всем материализме в его книгах совершенно нет подлинного реализма — когда персонажи словно «сами» действуют из своего склада души (пушкинское «удивление» неожиданному поступку Татьяны). Чернышевский не способен удивляться, для него герои — функция, а конфликт сводится к поочередным монологам провозвестников различных истин. Чувствуя эту проблему, режиссер попытался решить ее радикальной перестройкой формы и эстетики произведения.

Один из горячих поклонников Чернышевского, Владимир Маяковский, в полном соответствии с философией первого, полагал даже вредным искать художественные достоинства в романе. Роман для него был инструкцией, и на примере «Что делать» поэт доказывал, что можно быть хорошим писателем, ничего не читая. Говорил он это как человек, который, по свидетельствам современников, по доброй воле ничего никогда не читал и не покупал книг. Нелюбовь к правде художественной и любовь к истине как таковой, в его понимании, плохо послужили Маяковскому: эксперименты с формой и эстетикой не спасли его поздние произведения от губительного дидактизма. Идеология разъедает искусную форму и травит зрителя, в какой-то момент погружающегося в скуку. Если в первом акте «Что делать» можно посмеяться служанке Матрене, потешно прыгающей, будто уродливая балерина или заводной солдатик, то к концу действия мы оказываемся на обыкновенной соцреалистической пьесе с заламыванием рук, «чувствами» и лозунгами. Игре актеров вдруг перестаешь верить, даже сценические эффекты начинают напоминать о цирке.

 

Фото: пресс-служба БДТ Фото: пресс-служба БДТ

 

Набоков в «Даре» говорит, что Чернышевский определял ценность произведения искусства понятием не качества, а количества — набора «частиц», отображающих жизнь в наиболее истинном виде. Меж тем, подобно тому, как значение предложения не равно сумме значений его членов, так и скрупулезное перечисление деталей жизни не предполагает возникновения предмета искусства. По Набокову, единственно истинное в жизни — мечта, случай, искусство, индивидуальный и непредсказуемый узор судьбы отдельного человека. Поэтому, насмехаясь над эстетическими и философскими взглядами автора «Что делать», над его литературными способностями и поступками в жизни, Набоков его все же «очеловечивает» и сочувствует ему, говоря о следах от слез, якобы пролитых Чернышевским над неким сохранившимся письмом. Пытаясь увидеть великое в малом, в жизни неудачливого, в целом, писателя и человека, Набоков оказывает ему, возможно, большую услугу, чем автор пьесы, ставивший целью воскресить для современного человека идеи Чернышевского.

За гуманностью Набокова проявим гуманность и мы. Когда герои пьесы начинают вести себя как люди (очень потешно пытаясь это скрывать) — влюбляются, ревнуют, завидуют, ссорятся, — комментатор печалится вслух: «новые люди» должны проявить себя иначе, чем хотелось бы наивному зрителю. Эта убежденность в том, что человек способен в сложных обстоятельствах вести себя не только подло (или в лучшем случае глупо) не лишена благородства. Такое же благородство и смелость, в конце концов, были и у Чернышевского. Если истина или красота и не спасают произведение искусства, они — хотя бы само представление о них — могут спасти кого-то. По крайней мере, об этом можно поспорить. И еще раз пожалеть, что живой беседы авторов с публикой не состоялось.