В минувшие выходные на Роттердамском кинофестивале показали фильм «Дуракам здесь не место», созданный художником Олегом Мавроматти. Полуторачасовая лента основана на материалах видеоблога Сергия Астахова, ютьюбовского юродивого, чьи ролики вызывают смешанные чувства.

 

Безымянный

 

 

Это последняя работа Мавроматти, некогда радикального акциониста, который уже два года живет в Нью-Йорке: в 2012 году ему удалось выехать в США из Болгарии, где он жил и работал с начала 2000-х, после перформанса «Не верь глазам» и последующей истории с уголовным делом. Известный в российской художественной среде преимущественно радикальными акциями, Мавроматти начинал как режиссер, занимался экспериментальным кино все время с конца 1980-х и на сегодняшний день снял около пятнадцати фильмов. Даже «Не верь глазам» — это не самостоятельный проект, а часть киноленты, то есть Мавроматти изображал художника, которого прибивают гвоздями к кресту. В сущности, и «Свой/Чужой», где пользователи могли голосовать за или против убийства художника, — это не столько акция, сколько сложный пратиципативный медиа-проект, включающий видеодокументацию (каждый вечер в течение недельного эксперимента Мавроматти выходил в прямой эфир), который можно рассматривать и как антропологическое исследование: взять хотя бы многочисленные комментарии голосовавших (здесь можно послушать, что сам художник говорит о проекте «Свой/Чужой»). 

 

«Свой/Чужой»: если бы голосов пользователей за убийство художника набралось бы вдвое больше плюс один, чем голосов против, Олег Мавроматти получил бы смертельный разряд электрическим током «Свой/Чужой»: если бы голосов пользователей за убийство художника набралось бы вдвое больше плюс один, чем голосов против, Олег Мавроматти получил бы смертельный разряд электрическим током

 

Фильм «Дуракам здесь не место» по-своему работает со зрителем и для каждого может стать возможностью опыта принятия Другого или Чужого. Ведь эти самые смешанные чувства, которые вызывают видео и сама персона Астахова, — стыд, смущение, отвращение, разочарование, эмпатия — в конце концов и есть сопереживание, на котором основан кинематограф.

Недавно в сети возникла дискуссия, инициированная медиа-активистом Анатолием Ульяновым, он же dadakinder и создатель проекта loo.ch, который в 2013 году смонтировал свою версию образа Сергия Астахова, воспользовавшись видеоматериалами его блога. Ульянов обвинил Мавроматти в плагиате на уровне идеи, что было похоже скорее на эмоциональный порыв, чем на конструктивный критический выпад, поскольку идеи, как известно, носятся в воздухе, а вот воплощение принадлежит автору и говорить стоит скорее о нем. 

Но нам это едва ли удастся, поскольку «Дуракам здесь не место» вряд ли доедет до России. По словам автора, он получил уже несколько предложений от фестивальных представителей из США и Европы, а в Роттердаме, где фильм демонстрировался во внеконкурсной спецпрограмме «Сигналы: пропаганда каждый день», сеанс ленты собрал аншлаг. ART1 позвонил Олегу Мавроматти в Нью-Йорк и расспросил его о новом фильме, скандале с Ульяновым, сетевой жизни, любимых режиссерах и современном российском акционизме.

 

Олег Мавроматти на своей выставке в Музее современного искусства в Софии. Работа называется «Дочки-матери». 2010 год Олег Мавроматти на своей выставке в Музее современного искусства в Софии. Работа называется «Дочки-матери». 2010 год

 

— Как вы придумали «Дуракам здесь не место», как все началось?

— Началось это примерно полгода назад, может, чуть меньше. Я и мой партнер Po 98 вместе делаем компьютерную игру по фильму «Зеленый слоник». Мы работаем в сети, про Po 98 я ничего не знаю, это абсолютный аноним — таков наш договор. Во время работы мы прослушиваем кучу всяких аудиофайлов различных блогеров. И вот, Po 98 стал прокручивать мне файлы Астахова: они существуют как видео, но я их вначале просто слушал. И в какой-то момент мы стали общаться этим языком астаховским: он настолько сочный, забавный, что мы стали подражать его голосу, обмениваться его репликами. Это очень заразительный человек. У нас набралась целая коллекция таких людей, Астахов их них самый известный, такая звезда, которую знают многие в сети. В шутку Po 98 предложил мне сделать из этого фильм. Я подумал, что, может быть, это как-то…

— Неэтично?

— Не то чтобы неэтично — странно, непонятно, я такого не делал никогда. До сих пор я как режиссер работал с актерами, никогда не снимал документальное кино, но это и не оно, строго говоря. Документальное кино предполагает общение с героем, интервью, часто — закадровый авторский нарратив, который вводит зрителя в курс. Здесь ничего этого нет. В моем фильме это преподносится как данность, это некий Франкенштейн, сделанный из видеофрагментов. Я характеризую его все-таки не как документальное, а как экспериментальное кино. По структуре «Дуракам здесь не место» можно сравнить с моим старым фильмом 2000 года «Выблядки».

 

 

Только там у меня были настоящие актеры, и я делал аналоговый ресерч на основе информационных сообщений того времени: газет, журналов, криминальной хроники. Герой «Выблядков» — это суррогат из всего палп фикшна, существовавшего в тот момент в России 90-х. В Астахове, фигуре странной и в то же время харизматичной, я увидел то, что мне напомнило мой старый фильм, у меня было этакое дежавю: мне показалось, что какие-то вещи я снимал сам. Астахов производит бесконечное количество видео, и в необработанном виде они смотрятся тяжело, потому что он не следит за длительностью, не концентрирует месседж, некоторые ролики начинаются с очень долгих пауз, речь его избыточна, он повторяется, и возникают такие лупы. Мы очень долго это все отсматривали. Я знаю, что в сети возник скандал с Анатолием Ульяновым, который предъявил мне претензию в том, что я якобы украл его идею. Это совершенно не так, что я и пытался ему объяснить, но он почему-то не понял.

 

 

— Но как так получилось?

— Ничего не «получилось» на самом деле. Я знал о существовании фильма Ульянова «Мое новое православное видео», который никакой не фильм, на мой взгляд. Это довольно грубая нарезка из файлов Астахова, которая не имеет ритма и киноязыка. Когда Po 98 предложил мне сделать фильм, я сказал, что есть такой Анатолий Ульянов, и, скорее всего, ему это не понравится, и он поднимет шум. Так и случилось. Но я сделал совершенно другую работу. Прочитав пост Ульянова в фейсбуке, я скачал его оригинальный фильм, чтобы изучить его в монтажной программе. Я с большим трудом просмотрел этот материал. Футаж совершенно не совпадает, потому что я работал с другими файлами, но в промо-ролике «Дуракам здесь не место» есть аналогичные кадры, использованные в фильме Ульянова, — танец пресловутый. Ну и все. В моем фильме присутствует много другого звукового и визуального материала. «Мое новое православное видео» Ульянов сделал в 2013 году, и, вероятно, тогда Астахов еще не сказал те важные и интересные вещи, вошедшие в мой фильм, а может, они его просто не заинтересовали. Я же сфокусировался на «Библии Астахова Сергия», на мистических моментах. Ульянов сделал из него довольно плоскую фигуру, бессмысленного фаната государства, который не вызывает симпатии и которого зритель воспринимает как наиболее яркого представителя «диванной армии». У меня Астахов — фигура сложная, которой он в действительности и является. Ульянов показывает то, что зритель хочет увидеть: такого городского дурака, который машет этими флагами, с первого взгляда вызывает отвращение своим видом или тем, как он говорит о еде.

— О еде он говорит довольно трогательно, на самом деле.

— Для вас, может, и трогательно, а для многих людей нет: они пишут злые комменты.

— Вы можете охарактеризовать образ Астахова как репрезентацию духа времени, например?

— Безусловно. Астахов — уникальная фигура, потому что это человек, который каким-то образом изменился под влиянием государственной пропаганды. Я точно не знаю всех подробностей, но там какая-то сложная история, связанная с изменением его сексуальной ориентации. Он как будто бы был геем, потом его лечили в психиатрической больнице, потом в каком-то клубе общения психиатрического толка и навязывали ему гетеросексуальные ценности: это хорошо, а то грешно. Такая смесь ядреная из православной религии и гомофобной пропаганды, которая на выходе ломает человека. И этот человек, будучи сломленным, однако, он не перестает рефлектировать и выдает свою рефлексию в сеть, говорит об этом. В конце концов, все это лечение, то, что для него несвойственно, приводит его к бунтарским выводам, и это для меня очень важно: человек подчиненный, сломленный выдает абсолютно бунтарские высказывания. Такие парадоксальные вещи я замечал и у других блогеров.

— Зачем вы сделали этот фильм? Ведь это такая сомнительная штука — смотреть на больного, в сущности, человека, как бы подглядывая за ним.

— Здесь я выступил скорее как куратор: организовал пространство репрезентации для человека, который выложил себя в сеть, чтобы показать миру. Это снимает вопрос о подсматривании в замочную скважину за больным. Я не пришел к нему домой, не устанавливал камеры слежения без его ведома и не делал запись в тайне от него: я воспользовался материалом, который он сам посчитал нужным выложить в сеть для того, чтобы представить свою персону.

— Но это формальная сторона дела.

— А какая же неформальная?

— Этическая.

— Что он сам за себя не отвечает, что ли? Вы считаете, что это больной дегенерат, который выложил записи в сеть, не понимая, что он делает?

— Не совсем так. Просто это, может быть, для кого-то не самое приятное зрелище.

— А разве современное искусство — это приятное зрелище? Как раз современное искусство от несовременного отличается своим критическим дискурсом! Я не первый художник, который обращается к творчеству подобных людей в качестве вдохновения и репрезентации. Разве не было проектов, в которых дауны разыгрывают «Тайную вечерю» или другие сюжеты? Есть ар-брют, в конце концов. А имеет ли право психиатр выставлять работы своего больного? А имеет ли право существовать психотерапия, связанная с визуальностью, которую больной производит? Мне всегда была интересна эта фактура. У меня когда-то в фильме «Тайная эстетика марсианских шпионов» снимался Дмитрий Пименов, у которого диагноз шизофрения. А Кира Муратова, которая снимает настоящих сумасшедших? У нее половина актерского состава — это люди с диагнозом шизофрения.

 

3c1fdd38ce17ed06eaa6d963d6547565 Рауф Мамедов. Тайная вечеря. 1998

 

Мотивы людей, которые выкладывают свое видео в сеть, связаны с личным одиночеством: сам Астахов говорит о своем одиночестве, и в сети он ищет друзей. Но на таких людей, как он, набрасываются так называемые хейтеры, тролли всевозможные, которые пишут всякие гадости и способствуют тому, чтобы эти люди слетели с катушек, совершили суицид или что-то антисоциальное. Суррогатная подмена общения в сети только относительно суррогатна: все эмоции-то те же самые. Сказали ему гадость на улице или написал ее аноним под неизвестным ником — от этого ему не менее больно. Вы со мной не согласны?

— Я с вами полностью согласна. Просто мне хочется лучше понять ваш мотив как художника.

— Есть человек, который мне показался очень близким: по одиночеству, духу, восприятию мира, совпали вибрации, я не знаю. Мне этого человека жалко, и я захотел предоставить ему большую возможность высказывания — вот и все. Чисто по-человечески, из гуманистических соображений. Как ни парадоксально, с годами я становлюсь все более сентиментальным и более резко чувствую чужую боль. Этот человек — такой комок боли, я сопереживаю ему. Я не могу отвечать на вопросы хейтеров и дураков. Я не смогу их ни в чем переубедить, если они считают, что это омерзительно, отвратительно, что я негодяй и Россию хочу очернить. Что мне ответить на это? Да ничего. Они троллят, это их жизнь тролльская. Такой тип человека очень хорошо Пелевин описал в своем последнем романе «Любовь к трем цукербринам»: что такое тролль, как он под разными никами входит на разные форумы, сам себе оппонирует и создает дискурсы внутри этих форумов.

— Как давно вы сам существуете в сети?

— Как только интернет появился в России, когда еще модемы были, в конце 90-х, тестировал эту среду. Разве что тогда я не был таким активным, как сейчас.

— Вы представились мне человеком, который рисует себе эту необъятную сеть, где чего только нет, как какое-то вполне осязаемое пространство: для вас там есть свои герои, которым можно симпатизировать или наоборот…

— Да, для меня это часть моей реальности, совершенно полноценная. Я считаю, что она, увы, очень многими людьми из современного искусства недооценена. В ней есть свои лидеры, лузеры, отношения, хики. Я не знаю, как можно это игнорировать. Это часть современной культуры, в которой задействованы миллионы людей по всему миру.

— Многие полагают, что интернет — это огромная свалка всего.

— Свалка? Ну, это консервативный взгляд людей, которые не понимают, что такое интернет. Еще на заре интернета я слышал заявления, что компьютер — это дьявол, что в сети только мусор, что Википедия пишет ложь, а вот культурные хорошие люди, мол, читают Чехова и в «Жан-Жаке» кофе пьют. Да, знаком я с такими культурными людьми, которые не знают, с какого бока к компьютеру подойти, как отправить мейл, и даже гордятся этим.

— Но одно дело не знать, как включить компьютер, а совсем другое — искренне верить и сопереживать тому, что происходит в сети.

— А почему я должен этому не верить? Потому что это маска электронная? А когда человек показывает свое лицо, называет свое имя и домашний адрес? Почему после этого я ему должен не верить? Троллям, которые скрываются за непонятными никами, я не верю, а человеку, который раскрывается полностью, на все сто, я верю. Почему я должен верить вам сейчас? Я впервые с вами общаюсь и вижу только иконку в окошке скайпа. Может, вы мужчина, а не женщина? Можно изменить голос, изменить пол, этот пол размыть, уничтожить, дать о себе совершенно иные сведения. Все это описано в теории киберфеминизма: подмена одного Другим и так далее. Астахов — это тот самый Чужой, про которого писал Жижек и многие другие, но Жижек для меня наиболее в этом смысле интересен. Он пишет: «Мы сколько угодно можем со слезами на глазах рассуждать о Чужом, но когда он появляется под нашими окнами с гремящим магнитофоном, мы хотим облить его кипятком, а вовсе не понять, что же он делает». Это идеальная формулировка. Да, это Чужой, не такой, как все, но об этом говорит современная философия, и отворачиваться от такого явления для меня странно.

— То есть фильм про Сергия Астахова — это кино про принятие Другого.

— Да, конечно, это же очевидно! Я когда-то работал с такими вещами как искусственный интеллект, роботы и так далее, которые для меня были метафорой того же самого. Этические вопросы относительно Чужого, Другого, гибридов живых и полуживых существ я и моя группа «Ультрафутуро» задавали еще 10 лет назад, сформулировали в своих манифестах. В свое время у нас был проект, совместный с австралийскими художниками, когда полуживое существо «Meart» — киборг на основе нейронов мыши, выращенных на специальной подложке с электродами (так называемое географически распределенное существо, то есть у него мозг в одном месте, органы в другом), — рисовало «Черный квадрат» в Москве на биеннале Art Digital. Мы с этической стороны подходили к вопросу: может ли такое существо обладать интеллектом, испытывать эмоции, как к нему относиться, если оно живое только наполовину? Этическая сторона всегда была важной для меня.

— Вы начинали делать фильмы в конце 80-х, стали известны как кинопродюсер после «Зеленого слоника», и акция «Не верь глазам» — это тоже часть кинофильма, о чем мало кто знает.

— Да, все верно. «Не верь глазам» — это эпизод из фильма «Холст/масло», который никогда не был реализован, потому что его материалы конфисковали.

 

Олег Мавроматти. Не верь глазам. Акция. 2000 Олег Мавроматти. Не верь глазам. Акция. 2000

 

— Откуда взялся ваш интерес к кино как к медиуму? Как получилось, что художник-акционист сделался режиссером?

— Мне показалось, что кино — это универсальное медиа, в котором я могу делать более расширенную версию того, что я делаю как художник. На самом деле я стал снимать раньше, чем занялся акционизмом: не художник-акционист стал режиссером, а наоборот.

— Как у вас завязались отношения с кино и с чего вы начали изучение киноязыка?

— Во-первых, я ходил на всякие курсы во ВГИКе, читал кучу книжек по киноискусству — то, что изучают студенты, только самостоятельно. Во-вторых, я киноман и внимательно смотрю чужое кино. Кроме того, какое-то время, правда, недолгое, я преподавал историю кино в Новом болгарском университете в Софии. Некоторые из моих студентов уже стали неплохими режиссерами — это было давно. Это был удивительный курс, мы с Боряной (Боряна Росса — болгарская художница, соавтор многих работ Олега и продюсер «Дуракам здесь не место. — Прим. авт.) преподавали вместе.

— Кто ваши абсолютные фавориты среди режиссеров?

— Ларс фон Триер. За его творчеством я очень пристально слежу на предмет появления новых трендов, находок и восхищаюсь им. Ну, Гас ван Сент, артхаусные режиссеры, в основном. Для меня очень важен Энди Уорхол, который стоит у истоков гибридизации современного искусства и кино. Я дико люблю его экспериментальные фильмы. Мне всегда хотелось быть как Энди Уорхол в этом смысле. Часто мои актеры — это профессиональные современные художники, при этом артистичные. Перформер для меня — лучший вариант: он знает все, что связано с современным искусством, и одновременно он — актер, и в то же время актер не классический, безо всяких штампов в голове. Для перформера нет никаких границ и тормозов. Если нужна рана, условно говоря, то он легко ее сделает, по-настоящему. Как, например, Пахом разбил себе голову в «Пяти бутылках водки». Этого не было в сценарии, это была его импровизация на площадке. Пахом очень хорошо понимал, какая нужна картинка.

— Интересно, что как художник вы возникли в первую очередь в качестве режиссера, а потом уже — акциониста…

— Ну да, потому что я с детства был сумасшедшим киноманом. У меня была 8-миллиметровая камера, которой я снимал еще в 11 лет.

— …но известны вы в первую очередь акциями.

— Ну, это причуды масс-медиа. Известен тем, что вызывало больший скандал.

— Вы следите за тем, что происходит в России по части акционизма? Сегодня вообще возможен искренний, радикальный жест?

— Почему же невозможен — возможен. Павленский делает такие вещи. Потом — образовалась новая группа «Синий всадник» — люди, которые поливали святой водой мавзолей. Мне очень понравилась эта акция: она очень хитрая, простая, емкая и одновременно укладывается в рамки современного искусства и политического жеста. Это лучшее, что они сделали. Это очень молодые люди и при этом у них духовное образование, они никакие не художники. По крайней мере, один из них пришел из духовной семинарии. Представляете, какой у них странный бэкграунд? Я с этими людьми разговариваю по скайпу, мы обмениваемся разными материалами. Не могу их назвать своими учениками, но мы с ними беседуем. Я стараюсь держать руку на пульсе.

 

 

— То, что делает Павленский, вам интересно?

— Да, мне понравилась эта акция с ухом, она очень хорошая, потому что отсылает к фигуре Ван Гога со всеми его мифологемами. Это очень интересно. Для меня это не столько политическая акция, сколько внутрихудожественная. Сиюминутность, плакатность мне не нравится. Когда он дебютировал и зашил себе рот в знак протеста против процесса над Pussy Riot, это было очень плакатно и тупо, на мой взгляд. Потом он стал модифицироваться, расти. Акция с ухом лучше. Мне не нравится плакатность в художниках: мол, я иду против чего-то или кого-то — и все, больше за этим ничего нет.

— Можете рассказать о компьютерной игре, которую вы делаете вместе с Po 98?

— Мы делаем ее уже два года и впереди, наверное, еще столько же — это очень долгий процесс. Мы стараемся создать открытую локацию, неограниченный мир 1986 года, так называемого совка со всеми его особенностями. Для современного юзера, тем более тинейджера, это мир совершенно экзотический.

 

Скриншот компьютерной игры по «Зеленому слонику». Предоставлено Олегом Мавроматти Скриншот компьютерной игры «Зеленый слоник стерео». Предоставлено Олегом Мавроматти

 

Аналогов такой игры нет, она не похожа на S.T.A.L.K.E.R., где создан мир постапокалипсиса, то есть уже развалины, и нет взаимодействия с персонажами. Мы уже смоделировали несколько городов, в которых есть люди, они общаются друг с другом и дают разные миссии, чтобы продвигаться по игре. Тот, кто смотрел «Зеленого слоника», должны понимать, о чем это. Начинается все с того, что герои бегут с гауптвахты и попадают в этот мир 1986 года, в котором надо выжить. Мир сложный, максимально реалистичный, с реальными персонажами того времени. Например, у нас есть Андрей Чикатило, который действует на территории этих городов.

 

Скриншот компьютерной игры по «Зеленому слонику». Предоставлено Олегом Мавроматти Скриншот компьютерной игры «Зеленый слоник стерео». Предоставлено Олегом Мавроматти

 

— Эта игра имеет отношение к современному искусству или она создается исключительно для поклонников «Зеленого слоника»?

— Ха-ха! Ну, конечно, имеет. Во-первых, потому что ее делаю я, а во-вторых, такие сложные компьютерные игры, которые моделируют жизнь, связаны так или иначе с современным искусством, а современное искусство — это рефлексия.

— А то, что в игре дело в 80-х происходит, разве не выдает в ней проект про ностальгию по ушедшему времени?

— Может быть, это и определенная ностальгия для меня как человека, который жил в то время, но я на этом не фиксируюсь, мне просто интересно, что это мир, которого не знает современная молодежь. Она знает какой-то выдуманный фальшивый мир компьютерных игр, а мы придумали путешествие во времени. Такое есть во многих играх, но там все отправляются в миры какого-нибудь Людовика, рыцарей, Второй мировой войны, но не в советское время.

— А почему такое путешествие будет интересно современному геймеру?

— Окунувшись в такую игру, ты попадаешь в другую вселенную. Человек, который никогда в этом не жил, а только слышал от своих родителей, как хорошо или плохо тогда было, может сам об этом времени все узнать. Компьютерная игра — это не унылая книга, которую многие молодые люди читать не хотят, или фильмы, которые тоже, по сути, дают плоскостную картину мира. От кино и современного искусства я пришел к компьютерным играм, потому что они — это симбиоз всего, они интерактивны и дают возможность зрителю не просто пассивно наблюдать плоскость картины, перформанс или киноленту, они позволяют проживать альтернативную жизнь.