Поп-артовская антиутопия и Путин в макияже Дэвида Боуи — премьера мюзикла «Зомби! Зомби! Зомби!» состоялась в ДК Горького 30—31 января. Режиссер Николай Дрейден, художник Павел Семченко, хореограф Владимир Варнава, композитор Иван Кушнир, драматург Константин Федоров.

 

Фото: Катя Король Фото: Катя Король

 

Мюзикл о зомби сейчас вряд ли кажется очень смелым шагом: за последнее десятилетие из этой темы выжали вроде бы все, что можно — уже даже не ужасы, но драмы, комедии, сатиру. О культе оживших мертвецов в начале XXI века пишут исследования. Одна из расхожих теорий состоит в том, что популяризация зомби означает дегуманизацию Другого. Глобализация не привела к слиянию всех народов и культур: общество лишь разбилось на страты. Те, кто оказывается вне предела твоей страты, — не люди. Мигранты, представители иной расы, религии, достатка, убеждений — все это зомби, диалог с которыми априори невозможен. В науке существует понятие «философского зомби» — гипотетического существа, мозг и нервная система которого работают и реагируют как у всякого из нас, поэтому внешне он не отличим от человека, общается, работает и прочее. При этом внутреннего осознания себя у него нет, нет «я», которое «мыслит, следовательно, существует». В обществе, где личные связи распадаются, всякий чужак становится для нас таким зомби.

Эта тема в мюзикле присутствует: дело происходит в тысячелетие великой Победы людей над зомби, которые в результате превратились в бесправную рабочую силу в намордниках. В честь праздника кому-то приходит смелая идея задействовать их в мюзикле, и начинается обсуждение, могут ли эти недочеловеки в принципе петь или говорить. Между тем нетрудно догадаться, что в обществе будущего, где достижимо бессмертие, зомби — это бывшие люди. Стареющих или слишком много думающих граждан отправляют на «курорт Озирис» — остров мертвых — где их и превращают в ходячих мертвецов в намордниках. В «Зомби! Зомби! Зомби!» использованы абсолютно все штампы антиутопий последних ста лет, все образы, серьезные и пародийные. Зритель начинает вспоминать Замятина, Шварца, Гарри Гаррисона, «Шоу Трумэна», «Незнайку на луне», а потом устает и уже ничего не вспоминает. Костюмы, часть декораций и видеовставки сделаны в стиле американских 1950-х — начала 1960-х. Это эпоха становления общества потребления (в котором живут счастливые «элои» представленного в мюзикле мира). Именно эта культура и породила современный нам образ зомби. Кроме того, проявляются также отсылки к поп-арту и «космической» эстетике глэм-рока: похоже на еще один фильм про дегуманизацию, «Жидкое небо», снятый не без участия Энди Уорхола.

 

Фото: Катя Король Фото: Катя Король

 

Если к художественному оформлению мюзикла вопросов нет, все выглядит, как надо: смешно и когда надо мрачно, то музыкальная часть действия не так впечатляет. Запоминающихся мотивов практически нет, поют актеры большей частью посредственно. Отдельно ужасно либретто, оно настолько нелепо, что даже интересно. «Мы используем архетипы — в зале раздаются всхлипы», — рефрен постановщиков «мюзикла в мюзикле». Утомленные хоровыми песнями и банальными метафорами, зрители частью покидают театр во время антракта, и очень зря.

Главный герой — постановщик мюзикла по велению верховного правителя, приближенный к властям, но в глубине души неблагонадежный интеллигент. Он — тоже персонаж из шестидесятых, но в романтическом смысле. Это вечный студент по фамилии Ракетов, верящий в светлое будущее, целеустремленный и слабохарактерный. Если к образу Шурика из гайдаевских комедий добавить что-то от современного хипстера и Вуди Аллена, получится Ракетов. Его персонаж существует в традиционной парадигме борьбы добра и зла, вне постмодернистского зомби-мира, где единственным мерилом становится престиж и потребление. Ракетова с Земли отправляют в космос, где у верховного правителя Альфы в чемоданчике лежит спасение для зомби и людей.

 

Фото: Катя Король Фото: Катя Король

 

Средний зритель от скуки и поощрительных улыбок в первом акте приходит почти к катарсису в финале. Вместо культурной эклектики с элементами стеба и необязательной моралью, зритель сталкивается с жестко детерминированной традицией, где пьеса предполагает отождествление себя с героями, принятие стороны, сопереживание, катарсис. Самоустраниться от этого процесса пришедшим в театр не дает прежде всего злободневная сатира: функционеры вещают про «духовные гвозди», потребители должны «более лучше кушать», а Альфа периодически снисходит из космоса в виде аватара и подозрительно напоминает Путина в макияже Дэвида Боуи. Финальная сцена смешивается в хаосе зомби-апокалипсиса. Действие окончательно вторгается в зону комфорта зрительного зала, когда дирижер выскакивает из оркестровой ямы и речитативом обвиняет собравшихся в том, что они недостаточно хотели перемен.

Сложно поверить в возможность серьезного диалога с искусством сейчас, особенно говоря о таком легковесном жанре, как мюзикл, и такой «жанровой» теме, как зомби. Но все же мы увидели, что открытия искусства не могут полностью устареть. В мире обесценивающейся информации, где ничего стараются не принимать всерьез, мы тоскуем по великому нарративу искусства прочих лет, и его если не великой, то человеческой морали. Подсознательно мы возвращаемся к этим архетипам, подобно тому как в финальном сне Ракетова уносят на руках гигантские фигуры — то ли воспоминание о его родителях, то ли о богах.