О жанровой принадлежности Theodor Bastard сложно сказать что-то определенное. Каждый альбом этого сумрачного петербургского квинтета — новый звуковой эксперимент. Неизменными остаются глубокий голос вокалистки Яны Вевы и причудливые аранжировки мультиинструменталиста и идеолога проекта Фёдора Сволочи. В преддверии выпуска очередного студийного альбома «Ветви» лидер Theodor Bastard поделился с ART1 секретами студийной кухни и рассказал о древнеславянской мифологии.

 

Александр Старостин. Фото: Андрей Кеззин Фёдор Сволочь. Фото: Андрей Кеззин

 

Влада Рассказова: Предыдущий альбом «Oikoumene» оказался, наверное, самой успешной вашей работой, после которой группа стала, наконец, собирать большие площадки — чего еще желать? Но на новом альбоме «Ветви» вы все ставите с ног на голову, оставляете Африку и обращаетесь к русскому северу: рожки, гусли, варганы…

Фёдор Сволочь: Любые ожидания — шаткий путь для композитора, хотя и неизбежный. Свои ожидания, которых тоже было немало, нам пришлось отбросить, не взирая на страх: множество новых вещей было уже написано и даже сыграно на концертах, но в какой-то момент мы с Яной решили все это отложить до лучших времен — и зазвучать по-новому. Вот так разом.

— Страх был в том, что слушатель не примет ваше новое звучание?

— Скорее в том, что мы сами не примем его. Но потом стали возникать новые песни на русском языке — «Ветви» и «Нити» — с совершенно потрясающей яниной лирикой. И я сразу расслабился и понял: это то, что нам нужно сейчас.

— А как же все эти восточные мотивы и танцы живота?

— Нельзя же постоянно устраивать пляску.

— Многим именно это и нравится.

— Если не пытаться расти все время, то выходит так: поймали волну — и дальше плывем куда-то. Так делают некоторые артисты: нащупывают тематику, на которую лучше всего публика отзывается, и начинают штамповку.

— Это действительно распространенная стратегия. Но разве вы не хотели бы большей популярности?

— Точно не такой ценой. Я горжусь альбомом «Oikoumene», в нем множество звуковых и продюсерских находок. В каком-то смысле, наверное, это наш opus magnum. Но, если честно, сейчас я мог бы без труда записать пять подобных альбомов. Мы долго искали свой метод. И вот, когда он придуман и работает, мы от него отказываемся. Дорога проложена — и это уже не наш путь, а шоссе. Пусть по нему едут другие.

— Есть музыканты, которые предпочитают записываться более камерным составом в домашних условиях. У вас же — целый мужской хор, огромные тибетские трубы, ритуальные барабаны…

— Меня всегда привлекали многослойные и непростые музыкальные произведения. Альбомы-иероглифы, альбомы-загадки. Что-то, во что ты проникаешь и врубаешься не сразу. А Яна — импульсивный человек. Она склонна к импровизации и неожиданным решениям. Все эти музыкальные нагромождения, многослойность вызваны как раз сочетанием наших несовместимых характеров.

 

Яна Вева. Фото: Андрей Кеззин Яна Вева. Фото: Андрей Кеззин

 

— Не было ли сложностей в работе на студии с таким разнородным материалом?

— Конечно, но именно это интересно! Я словно заново открыл для себя возможности нотной записи. Кое-где было трудновато, особенно с хоровой аранжировкой. Мы с Яной много работали с нестандартными для нас гармониями и ладами. В музыке северных и дальневосточных народов преобладают мелодические инструменты и элементы бурдонного многоголосия. Яна эти вещи чувствует интуитивно, но когда дело доходило до записи других инструментов, для меня начиналась настоящая головная боль. Это был хороший опыт.

— Это второй альбом, который вы записываете на петербургской студии «Добролет». Легко ли вы нашли общий язык со звукорежиссером Андреем Алякринским? Он ведь известен больше своими рок-записями.

— Андрей очень разноплановый звукорежиссер и страшно разносторонний человек. Он не из тех студийных парней, которые делают все, лишь бы артист был доволен. Он азартный, у него есть свое мнение. Он увлекается, когда ему нравится музыка, и предлагает свои идеи, которые часто они идут в разрез с моими.

— То есть вы ссорились?

— Скорее спорили, но в результате достигли неизменно отличного звучания. Для меня важно, чтобы рядом был тот, кто имеет альтернативное мнение. Ведь когда так долго работаешь над звуком, легко закопаться в детали и сбиться с курса. Андрей как раз из тех редких людей, кто одернет и скажет: «Эй, Фёдор, это реально фигня!», и мы начинаем заново.

 

 

— Все-таки почему в новом материале вы решили кардинально свернуть в сторону русской лирики и русского севера?

— Сложно сказать. Отчасти потому, что мы живем здесь, на севере, и любим его, путешествуем. Много ездим по заполярью: Кольскому полуострову, Карелии, Северному Уралу. А, может, потому, что время сейчас такое. Вокруг творится безумие, которое сложно игнорировать. Когда появляется нестабильность в обществе, то на бессознательном уровне ищешь спасения в своей культуре, родной язык становится для тебя спасительной соломинкой. И знаете что? Это помогает. Когда начался весь этот кризис, я взглянул на материал, что мы писали тогда: разухабистые, веселые треки на африканас и урду. И у меня возникло такое чувство… Как в стихотворении Натальи Медведевой: «Хочу орать по-русски о любви! Как будто я детей своих убила! Хочу вопить по-русски о тоске! Как будто я портянки на доске стираю без кусочка мыла!».

Theodor Bastard знают в Европе, вы каждый год ездите на фестивали, издаете диски в разных странах. И вдруг — такой не интернациональный альбом на русском языке.

— Почему мы должны на кого-то оглядываться? Мы делаем то, к чему душа лежит. И потом, на «Ветвях» не все песни на русском, есть и на других языках. А вообще Карамзин, кажется, писал, что мы, живущие в России, можем мыслить, мечтать и грезить о других странах — Франции, Германии, но душою делать единственное свое дело в России, потому что мы все с ней неразрывно связаны.

— Разве вам не важен зарубежный слушатель?

— А вы не волнуйтесь. У нас чуткие слушатели. Все пропустят через себя и таких прочтений наших песен придумают, что нам самим и не снилось.

— В заключительной песне «Ветвей» Яна поет про русалку, которая поранила ножку, но у русалки ведь нет ножек.

— На самом деле в древнеславянской мифологии у русалки были ноги, как у человека, и никогда не было хвоста. Более того, изначально русалка даже с водой не ассоциировалась и имела вполне человеческий облик. Только позднее, под влиянием западных сказок у русалки появился рыбий хвост. А вообще этот текст в песне не наш: это древнерусский заговор на здоровье. И мне кажется, здорово, что именно он закрывает альбом.

Презентация нового альбома Theodor Bastard «Ветви»:

29 апреля, клуб «Космонавт», Санкт-Петербург

30 апреля, клуб «ТеатрЪ», Москва