20 июня в Музее Анны Ахматовой в Фонтанном доме можно было попасть в круговерть «Колеса» Мандельштам-авангарда, которое больше часа раскручивали, перекатывали друг другу, озвучивали и визуализировали разными способами участники проекта «GOFF-Company».

126

Николай Рубанов вращал колесо, используя саксофон и бас-кларнет, Алексей Иванов – при помощи барабанов, а Григорий Кофман – читая стихи Осипа Мандельштама.

Неожиданным, но вполне резонным «прологом» к появлению Мандельштама стал Иосиф Бродский. Голос невидимого из-за кулисы актера «с плохо прикрытыми занавесом ногами» читает сокрушительный «Портрет трагедии», задавая тональность всему далее происходящему:

Смотрите: она улыбается! Она говорит: "Сейчас я

начнусь. В этом деле важней начаться,

чем кончиться. Снимайте часы с запястья.

Дайте мне человека, и я начну с несчастья".

Выключили телефоны («сняли часы с запястья»). Вышел актер.

Есть человек = Есть несчастье. Можно начинать.

Трагедия здесь – не жанр спектакля, но пространство, в котором Мандельштам существует, одновременно с тем являясь ее носителем.

Классическая трагедия обычно, как и всякая жизнь, заканчивается смертью, авангардная поэтическая – с нее  начинается: «Откуда привезли? Кого? Который умер?» После такого начала можно спокойно одеться и отправиться за пределы бытийного мира, «в неживой небосвод всегда смеющегося хрусталя», где образ поэта призрачно мерцает в бисере слов и нот, нанизанных на одну нить.

В течение часа складываются и тут же распадаются на кусочки, как цветные стеклышки в калейдоскопе, все новые и новые фантомные картинки. Возникает ощущение череды сменяющих друг друга кадров фильма, избежавшего монтажной склейки.

Фото Александры Варениковой Фото Александры Варениковой

Стихотворение «Кинематограф. Три скамейки» уводит то ли в театр теней, то ли в немое кино с его «бешеными звуками затравленного фортепьяно», тогда как «Я не увижу знаменитой «Федры»…» вдруг отправляет вас в оперетту, на несколько секунд выбрасываясь в одинокость и потерянность интонации Вертинского. Стихотворение «Эта ночь непоправима..» превращается в древнеиудейскую молитву, осиянную черным солнцем, чья чернота тут же переплавляется в звуки «бархата советской ночи, бархата всемирной пустоты», и окончательно затихает в коленопреклонении и темноте маленького зала, чтобы вновь появиться на черных лестницах Петербурга, где в висок ударяет тот самый, вырванный с мясом звонок. В «ветхозаветном дыму на теплых алтарях» города, знакомого до слез и прожилок, призрачным видением встает «Исакий под фатой молочной белизны», и долго дрожат огоньки печей-буржуек.

Звучащее колесо стихов, снов, миражей, мёда, солнца, снега и  голубых летающих лунных рыб вертится все быстрее, втаптывая век-волкодав в «яму имени Мандельштама», чтобы на очередном круге вдруг разрешиться финальным аккордом, разрывающим воздух, сгустившийся за это время под постоянным воздействием рифм и ритма в плотную массу. Таким аккордом становится стихотворение «Нашедший подкову», эхо которого длится всю жизнь после первого же прочтения, когда бы оно ни случилось. Сложно подобрать более точный способ остановки кругового движения, а вместе с ним – и трагедии, начавшейся со смерти и закончившейся затишьем времени.

Подобрать сценический эквивалент поэзии и музыке без опорных столбов сюжетных линий, драматических сцен и красочных декораций, – непростая и часто неблагодарная задача, потому как поэзия и музыка – это, видимо, те самые заповедные зоны, в которых субъективность правит бал вечно.

Читать стихи – про себя ли, вслух ли – это всегда в какой-то степени дерзновение. Посягательство на проникновение в святая святых «души живой».

Слушать стихи – всегда крайность: это или род причастия, или среднестатистический подвиг. Первое случается при наличии идеального совпадения поэта, чтеца и слушателя. Насколько редки встречи с идеалами – каждому известно. Подвиги же в этой области совершаются регулярно и чтецами, зачастую преодолевающими непробиваемые стены восприятия слушателей, и слушателями, чья внутренняя музыкальная ритмика формы и содержания может не совпасть с  ритмикой чтецов.  

Читать стихи Мандельштама – как оступившись с обрыва, зацепиться за неслучайно торчащую из скалы случайную ветку, висеть вниз головой, раскачиваясь изломанной, сухой линией на рваном ветру, знать, что непременно сорвешься, и обмирать от непостижимого великолепия высоты и глубины одновременно: состояние, в котором пребываешь до самого конца – строчки ли, слова ли, жизни ли.

Слушать стихи Мандельштама лучше всего получается склонившись над колодцем со звездами или с водами Леты. Окружающий мир в этот момент невидим и не слышим. Бесконечно ступенчатые смыслы такой силы часто не терпят иллюстративности – ни интонационной, ни жестикуляционной, ни мимической, никакой. Слишком филигранно должны быть выстроены образы, чтобы попасть в идеальный мандельштамовский паз. Малейшее отклонение быстро выбивает из пятой стихии, «где сосна до звезды достает» и звучит «блаженное бессмысленное слово». В лучшем случае безучастно вслушиваешься в произношение звуков, в худшем – отгораживаешься от них.

Фото Александры Варениковой Фото Александры Варениковой

Поэтическая драма «Колесо» проекта «GOFF-Company» заходит на территорию, которую каждый вправе считать своей и ничьей одновременно: внутренний музыкально-поэтический строй у каждого свой, и никто не обязан под него подстраиваться. Диссонансные сочетания слов и жестов, излишняя иллюстративность, редкая диалоговая перекличка инструментов и голоса вместо более частых споров между собой и перебивок – всего лишь отголоски собственного устава в чужом монастыре, где люди искренне и честно делают то, что они видят и слышат. В любом случае, этот спектакль – еще один повод поговорить с Мандельштамом. Один на один. В течение спектакля, если окажешься в том же регистре, или уже после него, как у кого получится.

Будто закольцовывая финалом начало, под занавес вспомнились строчки Бродского из «Колыбельной Трескового мыса», воплощения которых волей-неволей ждешь почти от каждого столкновения в театре с трагедией:

В настоящих трагедиях, где занавес – часть плаща,

умирает не гордый герой, но, по швам треща

от износу, кулиса.

Но ожидания на то и ожидания, чтоб их как можно чаще обманывать. С завидным упорством всякий раз они выстраиваются заново.

Колесо трагедии будет крутиться вечно.