Экспозицию можно посетить до 22 мая.

Игорь Логвин

В центральном выставочном зале «Манеж» открылась выставка «Жизнь после жизни». Это межмузейный проект, собравший более 300 работ (картин, скульптур и инсталляций) из 23 музеев и галерей, а также 30 частных собраний. На двух этажах выставочного зала представлены три века размышлений петербургских художников о конце жизненного пути. Всего 130 имен: от Брюллова до Шемякина. ART1 побродил по залам выставки, понял, что такое чистилище, и научился легко отличать ад от рая.

«Жизнь после жизни» — самое оптимистичное из возможных названий для выставки, посвященной теме смерти. «И бессмертия!» — уверенно добавляют в Манеже, как будто обладают каким-то сакральным знанием, которое пока недоступно простым смертным. Впрочем, не удивительно: когда на протяжении полутора лет собираешь произведения искусства, изображающие похороны, черепа, распятия и ангелов, начинаешь, видимо, проще относится к «таинственному темному занавесу». Так что же нас ждет после жизни?

Ад?

Пространство первого этажа организаторы превратили в темный ломаный лабиринт. Бродить здесь откровенно жутко. Уже на входе посетителей встречает экорше, по которому студенты Академии художеств учились рисовать человеческое тело. Это бронзовая копия, сделанная со слепка утонувшего моряка, «анатомический фантом». Напротив в той же позе стоит «Прометей» Григория Измайлова, ученика Академии. В каком-то смысле неизвестный моряк после жизни стал титаном.

Открытый диалог этих двух картин сообщает концепцию всей экспозиции. Компоновка работ сделана по принципу трансисторизма, то есть не в порядке скучной хронологии от 1725 до 2018 года, а по правилам свадебного банкета. Получается, что работы разных эпох на уровне ассоциаций могут создать новые истории, навести на необычные мысли.

Например, соседствуют картины «Разрыв» (2014) Александра Загоскина и «Харон перевозит души умерших через Стикс» (1861) Александра Литовченко. На первой — абстрактные линии, мазки, крапинки, на второй — во всей красе античного искусства страдающие полуобнаженные мужи и девы. Кардинально разные стили и приемы, а речь, по сути, об одном и том же.

Еще одно любопытное сочетание: одиночество героини в зеленых стенах коммуналки на картине «Смерть» Владимира Шинкарева и пышные похороны вождя на полотне «В Горках в день смерти В.И. Ленина» Алексея Широкова. Казалось бы, куда уж одной безликой душе тягаться с бессмертием коммунистического процесса. Только вот процесс оказался не таким и бессмертным, а кто знает, сколько пользы и добра принесла в этот мир героиня из коммуналки.

Блуждая среди накрененных черных стен первого этажа, можно также наткнуться на леденящие душу голограммы Владимира Кустова, позаимствованные будто бы из Кунсткамеры, художественный анатомический атлас Николая Сажина, абстрактные размышления о смерти «русского Поллока» — Евгения Михнова-Войтенко и даже изображения великих императоров и писателей на смертном одре. Погрузиться в полное отчаяние не дают сатирические работы. Растягивающийся в шпагате скелет Олега Котельникова, а также карикатурное изображение «Апофеоза войны» доказывают, что над смертью можно и нужно смеяться. Тогда, может, и уходить не так страшно будет.

Чистилище?

Согласно одной метафоре, чистилище — это самолет, из которого уже нельзя выйти, но которому никак не дают разрешение на взлет. И людям внутри уже не важно — вверх или вниз, главное, прекратить затянувшееся ожидание. Любопытно, что символ бесконечности отражается в оформлении выставки «Жизнь после жизни». Для этого использовался фрагмент из гравюры нескончаемой похоронной процессии Александра I, растянувшейся на десять страниц.

На оригинальном подходе в оформлении и компоновке произведений организаторы экспозиции решили не останавливаться. Выставка имеет собственный запах от Comme des Garçons. А не сойти с ума от траурных мыслей позволяет величественная музыка композитора Миши Мищенко.

Рай?

На втором этаже Манежа дышится свободнее. Здесь светлее, больше пространства, а тематика произведений более сказочно-мифическая: плафоны Исаакиевского собора, расписанные Брюлловым и Бруни, иллюстрации к сказкам Билибина, а также кинетическая инсталляция «Диалог» Говоркова и Губановой. Последняя представляет собой безмолвное взаимодействие костлявых рук. Механические пальцы то повторяют сюжет «Сотворение Адама», то имитируют фанатов рок-музыки, а то и вовсе ведут себя неприлично — наблюдать за этим «разговором» можно очень долго.

Игра со зрителем продолжается на каждом углу. Среди хаотично развешенных (на первый взгляд) прямоугольных рам мы вдруг видим работу «Карские ворота» Петра Рейхета. Сначала внимание привлекает разноцветное чудище, потом замечаешь странную форму полотна (один угол внезапно стал тупым, а другой острым), а затем и то, что этим острым углом картина буквально упирается в стену. Гадать о замысле, опять же, можно продолжительное время.

А вот очередное произведение, изображающее погребальную процессию — «Красные похороны» Исаака Бродского. В общем-то, ничего примечательного, уже собираешься пройти мимо, как цепляешься взглядом за смотрящего на тебя в упор мальчика. Понимаешь, что картины наблюдают не только друг за другом, но и за тобой. Холодок ужаса с первого этажа возвращается.

Но любые неприятные ощущения развеиваются у плафона неизвестного художника «Ангел спасает душу погибшего в кораблекрушении». Свет и тепло этой масштабной работы выходят далеко за пределы ее овальной формы. Здесь нет увлекательного сюжета или головоломки, но уходить от картины совсем не хочется. Может быть, потому что она одна из немногих здесь говорит именно о жизни после жизни.

Текст: Эжена Быкова

Фото: Игорь Логвин