Экспозиция работает до 22 июля.

В Музее современного искусства «Эрарта» проходит совместная выставка «Священный лес» скульптора Валерия Пчелина и художника Игоря Михайленко. Работы Пчелина отвечают за создание метафизического пространства, на Михайленко возложена иллюстрация духовных метаморфоз, происходящих с наблюдателем, попавшим внутрь сакрального. ART1 оказался один на один с загадочным лесом и вышел из него другим.

Я вхожу в зал, стены которого подпирают картины. По центру высятся странные выросты обелисков, огрызки скал.

Со мной серебристая записная книжка из «Буквоеда», черная капиллярка, старый Nikon. Я закрываю рукой глаза, проходя мимо белых табличек со вступительными словами инсталляции. Я из-бе-гаю вступительных слов. Мой разум должен быть чист, как небо доиндустриального Пекина.

В этой чистоте болтается только название выставки.
Священный лес.
Буквы, выжженные в подкорке, как руны на коре Иггдрасиля.
H e i l i g e r  W a l d
Кто-то шепчет мне, что это о нордической мифологии, и я верю.

[Я сознательно пропустил вернисаж, я сознательно проигнорировал длинное описание, вывешенное на сайте «Эрарты». Долго и нудно вымывал из головы имена авторов порциями смешных видео с котиками. Я — сознательно плохой журналист. Хантер Томпсон мира временных выставок.]

Из объятий лестничного пролета выплывают тихие смешки людей. Современное искусство — мишень каждой второй шутки в музее современного искусства. Я подолгу стою перед каждым холстом, облитым краской в разной степени небрежности. Я стою в зале один; никто не задерживается здесь дольше, чем на селфи. Моя ручка вырывает из контекста детали, из которых я склеиваю Суть.

Мой Франкенштейн почти готов.
Еще пару царапин на бумаге.
Еще пару точек.

Я отрываю глаза от заметок, я смотрю по сторонам и вижу (хочу видеть) становление мира, выполненное в акриле и крашенном дереве. Старшая Эдда, мой первый курс филфака, говорила об этом так:

В начале времен,
когда жил Имир,
не было в мире
ни песка, ни моря,
земли еще не было
и небосвода,
бездна зияла,
трава не росла.

Старшая Эдда всплывает из бессознательного, но погружает в бессознательное меня. Я — в цветастом океане хаоса. Он — круговые разводы кистью, что-то среднее между первым баллончиком краски юного вандала и попыткой заработать на авангардистах. Из океана торчат черные хребты спинных плавников. Они формируются на ходу, обретают конкретные черты, но все еще остаются похожими на слоистый горный камень. Их полированные, блестящие грани до смерти хочется потрогать, но кто-то шепчет мне, что нельзя. Руки, алчущие, исходят узлами.

Хаос набирает скорость, и картина за картиной уходит в плавную вертикаль. Теперь это северное сияние, дорога валькирий. Под ним — распластанные на холсте снег, тьма, кровь. Абстракт выливается в понятные, земные вещи.

[Я слышу (хочу слышать) вой Фенрира.]
Это зарождается Мидгард.

Черно-белые корни древнего ясеня с первой картины прорастают в промерзшую почву, вытесняя хаос на глубину, запечатывая его в ядро планеты Урд. Оранжевые всполохи лавы облизывают Иггдрасиль вместо подземных вод.

Первые рыбы заканчивают свою трансформацию и становятся похожими на рыб. Но я всматриваюсь ближе и замечаю, что их плавники больше напоминают обоюдоострые клинки [Цепь рвется], как будто уже исцарапанные в сражениях [Гарм воет].

Я спускаюсь по лестнице, минуя гардероб. Выхожу на улицу, звоню маме. Привет, мама! Под ногами — тот же самый асфальт, что и всегда. Мир — (не)естественно блеклый. Кручу в руках записную книжку — я почти не буду использовать оставленные в ней заметки. Механизм осмысления, разогнанный добела, остывает на майском ветре. Я думаю, что много надумал. Думаю, что увидел больше, чем было предложено увидеть.

Я думаю — черт возьми, эта статья будет похожа на творческий кризис.
[Слышен рог].

Текст: Артём Утров

Фото: Игорь Логвин